Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой
В коробке я насчитал восемнадцать донышек и девятнадцать пуль — патроны были уложены «валетом», а пустое пространство забито бумагой.
— Так, — сказал Тимчук. — Тринадцать пуль по лесу. Хорошо, хоть не грибная пора пока. Давай искать дальше.
Но пистолета мы так и не нашли.
Из пещеры я выбрался первым. Тимчук, решив не пачкаться, вход расширил лопатой. Ругался он при этом длинно и сквозь зубы. А потом, уже на площадке, очищаясь от земли, сказал:
— Придется Кружка брать. Стрелок он отменный. В школьной команде, говоришь, обучился? Хорошая, видать, команда.
Солнце уже село. Густая, почти фиолетовая дымка затянула весь котлован, черной щетиной на ярко-багровом закатном небе четко читалась колючая тайга за карьером, а воздух быстро и ощутимо холодел и сырел. Но по-прежнему над карьером висела покойная тишина, нарушаемая только мерным повизгивающим гулом лесобиржи.
— Что ж, полезли наверх, — сказал Тимчук.
Наверх мы лезли сразу — друг за другом. Майор опять пыхтел и ругался. Но разобрать, чего или кого он там поносил сквозь зубы, было невозможно. А где-то на середине подъема он вдруг остановился, выбил сапогами в глине две маленькие площадки, выпрямился и сказал:
— А может, погодим брать Кружка? Ничего ведь пока не натворил парень. А то как зауросится — черта с два скажет, куда спрятал этот пистолет, ни дна ему ни покрышки. Мой Борька, как попадет ему вожжа под хвост — хоть пытай, не скажет. Я его, сукина сына, порю, понимаешь, ремнем, а он орет — и ни слезинки в глазу! А?
— Все равно он ведь узнает, что мы нашли тайник, Борис Степанович, — колебался я, не зная, что и делать: особых причин для ареста Кружкова вроде бы пока не было, но, с другой стороны, следствие-то ведет Галочка… Кончать надо это следствие, пока она Краскову еще не довела до психиатрической больницы.
— А я Латышева заставлю посидеть вечерок в засаде. Он еще молодой, ничего с ним не стрясется, — явно обрадовавшись моим колебаниям, сказал Тимчук. — Вот если уж сам явится сюда — тогда делать нечего: придется брать. А так, может, не грех и понаблюдать за Кружком немного: кто там в его группе, да и что он сам за человек… Как думаешь?
— Смотрите, Борис Степанович. Пистолет бы не упустить.
— Ага, — согласился со мной Тимчук. Подумал и добавил неохотно: — Латышев тут кое-что к рапорту устно, понимаешь, приложил. Я тебя не хотел было огорчать, однако, может, и надо.
— Что такое? — насторожился я.
— Охо-хо! — прокряхтел Тимчук. — Старость не радость… А может, уйти мне, к этой самой матери, на пенсию? Ну, подумаешь, майором уйду. Что, не хватит на житуху? Охо-хо…
— Что случилось, Борис Степанович? — повторил я, чувствуя, как от тимчуковских «охо-хо» у меня вдруг так неприятно засосало под ложечкой… Голос осел даже.
— Охо-хо, — тянул свое Тимчук, косясь на меня из-под лохматых, словно наклеенных бровей. — Латышев, понимаешь, засек в бандочке этого самого Кружка твоего Сашку. Я понимаю, понимаю, — заторопился Тимчук, — он тебе вроде и сын, и не сын… Иваново потомство, понимаешь, а все ж… Охо-хо! Сердце что-то стало пошаливать, ей-ей, на пенсию просится… Полезем дальше, что ли?
А у меня вдруг отказали ноги.
VII
Так вот от кого мне знакома эта кличка — Кружок! От Сашки…
Когда Иван умирал, а скончался он на рассвете, у него вдруг наступило какое-то необъяснимое просветление — словно миновал тяжелый, затянувшийся на восемь месяцев кризис. Я был у него вечером — заехал из прокуратуры — и был сражен его видом: Иван лежал на высоко поднятых подушках, поседевшие за время болезни волосы были причесаны, а черные, ввалившиеся глаза смотрели на меня спокойно и с легкой усмешкой. Горькая, конечно, эта была усмешка, но я давно уже не видел его иначе как полуоглохшим от морфия!
— Садись, — сказал Иван, указывая на стул. — Знал, что заглянешь. Ты всегда приходишь в дни, когда Машка приводит Сашку. Я это давно заметил. Тут, в больнице, от безделья многое начинаешь замечать такое, что раньше пролетало как шелуха от семечек. Сегодня вот смотрю, а Сашка лобастый! Упрям будет, упрям. Хлебнем мы с ним горя. Пять лет видел перед собой, а не замечал, что лобастый. Сегодня пригляделся, а парень-то бодливый! Вот какие дела, Валя. Тут главное не упустить момент, когда рога начнут расти: пилить под корень! А в больницу не попал бы, так и не разглядел бы, что парень-то бодливый, под прицелом держать надо…
Вот — отросли первые рожки!
И вдруг вспомнился страшно неприятный вечер, когда Маша из меня всю душу вытрясла из-за Сашки. Это было с месяц назад, как раз в весенние каникулы. Каникулы для нас — вообще наказание. Маша целыми днями на работе, для учителей в седьмой школе каникул не существует, наоборот, они в эти дни трудятся там до седьмого пота, и все по этой самой модной ныне профориентации — лекции, встречи с работниками завода, переделка классов… У меня тоже, естественно, никаких каникул — вот Сашка и предоставлен самому себе с утра и до вечера. А вернувшись в один из таких каникулярных вечеров домой, как обычно около восьми, я обнаружил, что Маша носится по комнатам и обкусывает себе ногти. Когда Маша начинает кусать ногти, то это значит, что она уже потеряла голову. И тут надо срочно предпринимать меры: оставив все дела и мысли, заниматься решением проблемы. Во-первых, выяснилось, что Маша вернулась домой около трех, а Сашки нет дома; во-вторых, Маша уже дважды, если не четырежды обошла все дворы в округе и дома всех его приятелей, но никто Сашку не видел и ничего о нем не слышал; в-третьих, в карьере в этот день подрывали чересчур опасные, подмытые весенними ручьями борта, и не надо быть Машей, чтобы представить себе, какое это событие для мальчишек вокзального поселка. Ну и все остальное. Я тоже, естественно, не сомневался, что всю отпалку Сашка проторчал поблизости от карьера, но чтобы он мог пробраться через цепь ограждения?! До этого могла додуматься только Маша. И оказалась права.