В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик
— Не тебе передо мной каяться, Надя. Мне, мне перед тобой... И вообще, сознаюсь... Я в последнее время кое-что осмыслил с высоты, на которую давно надо было подняться. Одним словом, мне лично есть в чем каяться, и не только перед тобой. Не далее как утром я пережил это чувство перед неким Василием Крапивиным... Может, и не знаешь его, да и не в том суть...
И по тому, как сказал все это Анатолий Петрович, Калинкина поняла, что он, в сущности, в чем-то исповедуется перед ней, и она смутно догадывалась, в чем суть его исповеди. И это возвращало ей того Соколова, в котором она угадывала тень Михаила.
— Я не выдержала марки. Слово-то какое дешевое. Я вышла замуж за Аркадия Ганина... Знаю, что вызывает в вашей душе этот человек. И потому надо было бы мне обойти вас за сто километров, а я все, все сделала наоборот. Господи, ну почему человек иногда делает все, решительно все вопреки рассудку?
Надежда Ивановна беспомощно огляделась вокруг, и Соколов понял, что ей необходимо присесть. Он взял ее под руку, растерянно поискал глазами, где бы ее усадить, и ничего вокруг подходящего не нашел, кроме холмика шагах в десяти.
— Давай посидим вон там. Только ветер проклятый... песок прямо в глаза. И шляпу срывает, — попытался он пошутить.
Они присели.
— А теперь помолчим, — попросил Анатолий Петрович.
Поднялась Калинкина очень скоро.
— Спасибо вам, Анатолий Петрович. У меня такое чувство, будто я заставила вас пережить что-то унизительное. Но мне надо было скинуть камень... Простите меня.
Соколов взял руки Надежды Ивановны, прижал их к своему лицу.
— Это ты, понимаешь, ты должна меня простить! — сказал он громко, будто пробивался голосом к оглушенному человеку, которого надо было во что бы то ни стало привести в чувство.
* * *
Старик Ганин ждал Калинкину под навесом полевого стана. Здесь уже никого не было.
— Заждался, — сказал он, перенося от кухни два пустых ящика. — Садись, — пригласил он, усаживаясь на один из ящиков. Хотел было поговорить минутку-другую о хозяйственных делах, но сдали нервы, попросил нетерпеливо: — Ну так рассказывай, какие такие мосты сжигаешь...
— Э, Денис Денисович! — Надежда Ивановна облокотилась о колени, пряча лицо в ладони. — Жила солдатка одна десять, пятнадцать лет, а потом и до двадцати стала подвигаться. И так свыклась с этим, что каждый год за ступеньку все вверх да вверх принимала. Ноги подгибались, а шла-то все-таки вверх. А теперь вот, похоже, вниз пойду... Не сказала бы тебе... свекру моему нынешнему... про это, если бы не был ты для меня...
Денис Денисович повел рукой так, будто хотел отодвинуть в сторону все, что мешало ему осмыслить главное:
— Постой... ты сказала свекру... я не ослышался?
— Нет, не ослышался. Мы с Аркадием официально... все оформили...
Ганин встал. Надежда Ивановна тоже хотела подняться, но старик уперся руками в ее плечи:
— Сиди, сиди, Надя. Я сейчас, мне надо...
Что уж было ему надо, он так и не сказал. Отвернулся, подождал, когда окрепнет голос.
— Если чего не поймет Аркадий, если начнет куролесить...
— Не надо, Денис Денисович, не надо. Поймет... Он внушил мне надежду...
Денис Денисович медленно опустился на ящик.
— Не знаю, кого сначала поздравить. Впрочем, почему же, знаю, меня, конечно. Теперь и умереть спокойно можно...
* * *
И опять Соколов и Зимин мчатся на автомобиле.
— А Рыжаков мне понравился, — сказал Сергей Павлович, — человек, как говорят, со своей походкой.
Соколов лишь кивнул в ответ головой. Из памяти Анатолия Петровича не уходила встреча с Калинкиной. Больно было думать о ней.
Вдали показалось село, на взгорке виднелась церковь.
— Не находишь, Сергей Павлович, что вот такие полуразрушенные церкви — просто дар божий для нынешних попов? — спросил Анатолий Петрович.
— Не пойму, где логика?
— Логика, — передразнил Соколов. — Стоит вот такая церковь, купола, как видишь... ребра одни, окна слепые. И таким веет от нее унынием, запустением... У меня самого иногда что-то наподобие суеверного страха шевелится. А что уж говорить, допустим, о жене известного тебе Авдонина.
— Так она баптистка, церковь не признает.
— Да не о том я.
— О чем же?
— Сострадание такой храм вызывает, тоску, помутнение в сознании... Глянешь и невольно выдохнешь: господи, боже мой. Вот тебе уже и молитва...
— Может, ты и прав. Делать что-то с такими церквами надо. Если памятник — приведи в должный вид, а все остальное как можно скорее убрать...
Въехали на территорию совхоза. На крыше одного из складов щупленький человек поправлял огромные фанерные буквы лозунга: «Слава труду!»
Соколов попросил шофера остановиться, вышел из автомобиля.
Узнав секретаря обкома, мужчина спустился на землю, так и не выправив буквы. Оказался он инструктором райкома партии.
— Семен Семенович Витлюгов, — застенчиво отрекомендовался он.
— Так, значит, славим труд...
— Да вот месяц уже толкую начальству совхоза — приведите лозунг в соответствующий вид, а они... в одно ухо вошло, а в другое вышло.
— А в душу, как вы думаете, в человеческую душу такой лозунг... пробивается?
— Так если выправить буквы, подкрасить... В общем, буквы я сам лично сегодня выправлю, Анатолий Петрович.
— Да не буквы надо выправлять — стиль, стиль, товарищ Витлюгов, шаблон изгонять.
— Может, убрать лозунг совсем? — Витлюгов склонил по-птичьи голову, часто помигал черненькими глазками с выражением полнейшей готовности к действию. Зачем-то выхватил из кармана блокнот.
Соколов переглянулся с Зиминым.
— Эх, товарищ Витлюгов. Хорошо бы вам лично самому выпрямиться, приосаниться. У инструктора райкома вид должен быть, достоинство. Ну что вы блокнотик держите, неужели на память не полагаетесь?
— Боюсь что-нибудь перепутать, Анатолий Петрович. Может, будут какие-нибудь указания по поводу наглядной агитации?..
— Господи! — взмолился Соколов. — Если бы не слышал собственными ушами, сказал бы... — Не договорил, махнул рукой, уже из автомобиля добавил: — А буквы снимите, перевяжите проволокой и принесите прямо на дом парторгу совхоза. Ему слово «труд», а директору «славу» преподнесите. Мол, подарок от Соколова.
— Это вы серьезно? —