Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев
— Ах ты, сукин сын! Ну, я покажу тебе Москву! — взорвался командир дивизиона. — Я тебе покажу Москву! — Он круто повернулся к Гаевскому: — Можно сейчас связаться с Астаховым?
— С генералом?
— Да.
— Попробуем.
— Погоди насчет Астахова, Петр Иваныч, — остановил Гришанина Колокольцев. Вспомнил, что здесь сейчас слишком много людей, и требовательно напомнил: — Можете покурить, товарищи, перерыв.
— В чем дело? — спросил он, когда все, кроме Гаевского, вышли.
Гришанин протянул ему телефонограмму:
— Читай… Меня первый раз так подло обманули.
— Ты успокойся, успокойся, — сказал Колокольцев, беря листок и отмечая про себя, что такую вспышку гнева он видит у Гришанина впервые.
«Предлагается откомандировать старшего лейтенанта Глазкова Аркадия Андреевича для направления в распоряжение отдела кадров штаба округа. Основание… Подпись».
— Ловко! — сказал Колокольцев, зачем-то переворачивая листок и разглядывая его с другой стороны.
— Я ему все равно это дело испорчу! — пообещал командир дивизиона. — Все равно позвоню Астахову, чтобы добились отмены этого приказа.
Колокольцев посмотрел на него в упор, примирительно сказал:
— Не стоит, Петр Иваныч… Только нервы трепать. Пусть уезжает ко всем чертям! Сорвем ему это дело, в чем я, откровенно говоря, сомневаюсь, раз уж приказ есть, он нам тут крови столько перепортит, что все на свете проклянем. Москва от этого хуже не станет, а в дивизионе будет легче дышать…
— Думаешь, так лучше?
— Да, лучше.
Гришанин минуту подумал:
— Ладно. Гаевский, давай этого хлюста сюда.
— Потом, — остановил командира дивизиона Колокольцев. — Пусть закончит все сегодняшние занятия.
— И то правда, — согласился Гришанин, уже совсем остыв. — Действительно, пусть убирается ко всем чертям!
Глазков явился к нему после обеда сам. Вошел, спросил разрешения обратиться по личному вопросу. «Что он еще хочет?» — насторожился Гришанин.
— Прошу вас, товарищ подполковник, предоставить мне новое место для жилья или отселить от меня старшего инженер-лейтенанта Астахова.
— А в чем дело?
— Он мой начальник, я его подчиненный. Это, как вы, надеюсь, понимаете, очень связывает…
— Пульку не дает завернуть? — насмешливо спросил Гришанин.
— Дело не в пульке. Я смотрю с чисто житейской точки зрения…
— Не утруждайте себя, Глазков, — оборвал его командир дивизиона. Он бросил перед ним на стол листок телефонограммы: — Вот, ознакомьтесь… А завтра с утра сдавайте взвод Обросову.
Глазков читал и торжествовал. Наконец-то! Свершилось! Его отзывают в Москву! Он будет жить и служить в Москве! Рестораны, театры, метро, бассейн на Кропоткинской, вечерние улицы — все это закружилось и в одно мгновение пронеслось перед его глазами. А они — все эти… все эти астаховы, люльевы, обросовы, колокольцевы — пусть продолжают прозябать здесь, в этом лесу, и — глупцы! глупцы! — еще считать себя счастливыми людьми.
Но для полного торжества ему все-таки чего-то не хватало, и он быстро понял, чего — вопроса Гришанина: дескать, как это вам удалось провернуть такое дельце, Глазков? Он уже приготовился с достоинством и сарказмом ответить на него, но вместо вопроса услышал:
— Идите, Глазков! Я вас больше не задерживаю!
19
С замполитами ему всегда везло — подполковник Гришанин был твердо убежден в этом. Те же, наоборот, считали, что им везло с командиром. Может быть, именно поэтому командир дивизиона взял себе за правило никогда ничего от замполита не скрывать — ни в служебном, ни в личном. Это сближало, и военная, ракетная жизнь со всеми ее заботами казалась легче и проще.
Свою историю командир дивизиона рассказал Колокольцеву давно, потом рассказал о признании отца, что Юрка, тот самый Юрка, которого он с сорок первого года считал погибшим при бомбежке, может быть, еще жив, а когда в дивизион прибыл молодой Астахов и Гришанину стала известна его история, он тоже поделился с замполитом своими сомнениями, тревогами и надеждами.
Было это вечером. Они не торопясь шли из городка, свернув с просеки под сосны, Гришанин рассказывал, а Колокольцев слушал, и ему было жалко его. Своей верой, своей надеждой он напомнил ему мать Люльева: она тоже до сих пор ждала с войны своего старшего сына, хотя в комоде у нее уже двадцать три года лежит бумажка, что он погиб в районе Киева осенью сорок третьего, и все эти двадцать три года она получала за него пенсию.
— Как ты думаешь, может так быть? — глядя на Колокольцева сбоку, спросил Гришанин, и в голосе его было столько печали и затаенной надежды, что Колокольцев не смог прямо сказать ему всего, что он об этой истории думал.
— Значит, он не знает названия станции, на которой его подобрали?
— Не знает, — кивнул командир дивизиона. — Единственный выход — спросить у генерала.
— А потом что?
— Потом не знаю.
— И я не знаю.
Колокольцев мало верил, что теперь, когда прошло столько времени, можно что-нибудь сделать, найти какие-нибудь следы.
Нужно было перевести разговор на другую тему, и он спросил, написала ли ему хоть что-нибудь Валерия Александровна после того, как уехала.
— А я и не жду, — хмуро сказал Гришанин. — Зато ее соседки пишут.
Колокольцев все-таки вот так, совершенно внезапно для самого себя, решил сказать ему о том, о чем говорил тогда Липатов: ведь рано или поздно на это письмо будут «реагировать», и Гришанин все равно узнает о нем.
— Стерва! — выругался командир дивизиона, закуривая. — Это ее работа… Даже оттуда не хочет дать мне покою. Ну и человек! Одного не пойму: за какие такие грехи приходится так расплачиваться?!
— Ты понимаешь, и сам говорил мне об этом, — жестко и прямо сказал Колокольцев.
Гришанин опустил голову, несколько