Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой
— Дак кто его знает… — развел он руками виновато. — Ну… минут, может, десять. — И пытливо посмотрел на меня: а что, мол? Опять что-то не так?
Десять минут… За это время можно сделать что угодно. В том числе и нижний конус завалить глиной. Но знали ли они, что Зорянкин обгорел от газов? Конечно, он кричал про ноги, а горел-то при этом как факел — керосин… Чепуха какая-то. Словно по нотам все разыграно: сначала сожгли человека, потом, заметая следы, похитили и последнее вещественное доказательство — одежду… До чего все стройно, логично!
— Скажите, пожалуйста, — обратился я к Кружилину, который по-прежнему смотрел на меня доброжелательно и с готовностью помочь. — Когда вы забирали из медпункта одежду Зорянкина… Был такой факт?
— Был, — тотчас без колебаний подтвердил Кружилин. — Спецкостюмы брал со склада я — вернуть надо было, инвентаризация, кладовщик увольнялся.
— Вы взяли всю одежду Зорянкина?
— Зачем же? Спецкостюм был отдельно, я его и взял.
— Кто при этом присутствовал?
— Да Любаша была… Ну, фельдшерица. Она мне и показала, где взять: в тумбочке. За ширмой.
А что говорит Любаша? «Сам брал. Я показала ему, где…» В общем, совпадает. Однако: «Одежда лежала отдельно от спецкостюма?» — «Да-а… То есть… Не помню…» Может, Любаша забыла — все, конечно, может быть, три с половиной месяца прошло.
— А где этот костюм? Тот, который вы взяли в медпункте?
— А? Сейчас выясним, — с готовностью бросился к телефону Кружилин и стал кому-то звонить и что-то выяснять.
А я тем временем вынул записную книжку и стал записывать, что надо внести в протоколы допросов Зорянкина и Кружилина. И Любаши. Материала набралось уже довольно много — не стоило полагаться на память. Стал записывать…
— Как так? — услышал я растерянный голос Кружилина и чуть не рассмеялся: сейчас он мне выложит, что костюм тю-тю!
— Списали, — развел руками Кружилин. — Обгоревший, говорят, в керосине, куда его?
Я с трудом сдержал улыбку: что за дело! Даже «спецуху» списали!
— Вы в медпункте бываете часто?
— Это — да. Гайморит у меня.
— Что вы делали, когда брали спецовку? В медпункте.
— Как что? Принял УВЧ, потом открыл тумбочку, забрал…
— За ширмой? Любаши не было?
— Ага, за ширмой. А Любаши не было, — подтвердил Кружилин. Неужели он не понимает, что говорит?
— Вместе с одеждой?
— Одежда? — задумался Кружилин. — Не, она лежала наверху.
— Тогда когда и как вы ее взяли оттуда?
— Чего взял? — удивился Кружилин. — Спецкостюм?
Такая наивность!
— А, бросьте вы прикидываться! — не выдержал все-таки я. — Имейте хоть мужество быть честным. Отправили человека чуть не на смерть, а теперь… Выкручиваетесь.
Кружилин поднялся со стула. Опустил голову, покивал ею, соглашаясь со мной, потом вскинулся и, глядя в упор, заявил:
— Даю вам честное слово коммуниста — я ни в чем не виноват.
Хм… Честное слово коммуниста — это, конечно, веско, но к делу не пришьешь. А факты говорят о другом.
Я был страшно зол: что за дьявол, признал себя, по сути дела, виноватым, все признал — где лежала одежда, знал, за ширмой сидел… И вот, на тебе: «Даю честное слово коммуниста». Однако, с другой стороны… Все так гладко, все так закономерно… А ведь он бывает в больнице — близкий ведь человек! Правильно: откуда ему иначе знать, что будет искать следователь? А Зорянкин, надо полагать, догадывается, кто украл его одежду, иначе почему он с таким упорством отрицает вину Кружилина? Все понятно, близкий человек, родственник, возможно… Водят меня за нос, черт побери!
XI
Вопреки ожиданиям Галочка встретила мое появление в следовательской довольно любезно. Только лоб наморщила: сколько можно ждать тебя? Но когда я (с виноватым видом, разумеется) наклонился к ней (коллеги уже удалились по домам), она, привычно подставив для поцелуя напудренный носик, все же не выдержала:
— Где это ты, интересно, целый день шлялся?
«Шлялся» она выговорила с таким очаровательным презрением! И язык у меня мгновенно присох к небу. Хоть убей — ни слова. Я молча снял с вешалки Галочкину шубку, молча дождался, когда она оденется, молча вышли в длинный темный коридор.
— Что же ты молчишь, Валька? — Галочка, взяла меня под руку. — Что-нибудь случилось? У тебя такой потерянный вид…
Хм… Потерянный! Когда целый день прошляешься, да еще неизвестно где!
— Да ничего, Галочка, — прочистил я наконец горло. — Странное вот дело подсунул мне Василий Николаевич.
— Странное? Ах, да! — вдруг вспомнила она. — Ты говорил, что у кого-то украли кожу? Такое действительно надо придумать, — заглянула она мне в глаза и коротко рассмеялась.
— Да, ты права. Такое не придумаешь.
Галочка опять окинула меня испытующим взглядом.
— Какой ты сегодня странный, — сказала Галочка. — Я тебя не узнаю. Говорун всегда такой…
Говорун? Во мне что-то щелкнуло, завертелось…
— Понимаешь, Галочка, у этого Зорянкина невроз навязчивых состояний. Знаешь, что это такое?
— Каких состояний? — спросила Галочка без всякого интереса.
— А по ночам ему снится, как раздевается девушка.
— Какая девушка? — насторожилась Галочка.
Остановись, идиот! Но не тут-то было — забуксовал я на этом «шлялся».
— Вот и я удивился: парень вроде бы серьезный, не шляется… И вдруг: сначала была девушка, а потом — женщина… — Тормоза у меня отказали окончательно. Галочка разглядывает меня уже не удивленно, а враждебно… Хуже! — А он мне говорит: «Вы не удивляйтесь моей наивности. Я ведь не женат». А я ему говорю: «Да и я что-то в этом роде. Тоже не женат уже четвертый год».
Галочка вдруг вырвала руку из-под моего локтя и быстрым шагом ушла вперед. И я наконец опомнился: