В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик
— Так что же ты об этом раньше себя не спросил? Если это правда, Буянов в порошок вас сотрет. И я не очень уверена, что он неправ. Боюсь, что Браташ в своем этом дурацком разоблачении младшего Гаранина, считай, Ганина, — самый настоящий провокатор...
Анатолий Петрович присвистнул от изумления.
— Видал ты, куда, оказывается, можно хватить? И ведь это говорит неглупая женщина, честный человек. Берет камень и кроет прямо по черепу другого честного человека. Провокатор! Нет, моя дорогая, после этого я насмерть встану за Браташа. Речь тут идет о таких вещах...
— Ну хватит, давай спать. Утро скоро, а у тебя завтра день, жутко подумать. Хочешь, дам порошок, а то ворочаться будешь до рассвета.
— Черт с ним, буду ворочаться.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Буянову тоже не спалось в ту ночь. В соседней комнате плакал четырехлетний внук Тимоша. Сноха и сын, оба врачи, уехали в какую-то свою научную медицинскую экспедицию.
Илларион Степанович поднялся с кровати, пошел посмотреть на внука, с которым возилась его жена Клавдия Сергеевна.
— Что с ним? — хмуро спросил он. Похлопал Тимошу по щеке, приложил руку к его лобику. — Ну, будет, будет реветь. Э, никак температура?
— Нормальная. Только что мерила, — сказала Клавдия Сергеевна, — жалуется на животик.
Илларион Степанович вытащил внука из кроватки, принялся ходить с ним по комнате. Клавдия Сергеевна, горестно подперев щеку рукой, молча наблюдала за супругом. «Целыми ночами не спит уже которую неделю. Как бы с ног не свалился...»
Около тридцати лет живет она с Илларионом Степановичем. Немало тревог больших и малых одолели вместе. Вот и сейчас, похоже, туча наползает...
Работала Клавдия Сергеевна бухгалтером на одном из заводов. Все, кто знал супругу Буянова, испытывал к ней уважение за ее человечность, простоту, скромность; никому не приходило в голову сказать, что она способна хоть в малейшей степени злоупотребить высоким положением мужа.
Тимоша затих. Клавдия Сергеевна хотела попросить мужа лечь спать, но не решалась: понимала она, что значит внук для Иллариона Степановича; иногда придет домой сам не свой, на белый свет смотреть не желает, а Тимоша, розовощекий бутуз, говорун и насмешник, подкатится к нему, и, глядишь, через минуту-другую уже не узнать деда.
Вот и сейчас носит на руках Тимошу и лицом мягчеет, умиротворяется.
— Ты иди спи, а я тут побуду с ним, — просит Илларион Степанович, разглядывая сонное лицо Тимоши. — Уснет, потом, может, и закимарю.
— А если всю ночь мальчонка промается?
Илларион Степанович осторожно положил внука в постель.
— Видишь, я для него лучше всяких врачей. — Присел рядом с женой. — Давно ли сын такой вот был... а теперь... уже внук.
— Все так, Илларион... У каждого в году одинаково дней.
— Не скажи. Для меня нынешний год...
Клавдия Сергеевна ждала, что еще вымолвит муж, не понуждала его на откровенность расспросами: легче от тех расспросов не станет, тяжелее — может. Так и сидела молча, маленькая, хрупкая, с печалью в удивительно женственном лице. Годы что-то затуманили в ее женственности, но Илларион Степанович хорошо угадывал былое и сквозь туман.
— Иди спи, — сказал он. — Все будет хорошо. Просто надорвался немного. А тут еще черт меня дернул пойти на этот спектакль. — Болезненно поморщился, растирая ладонью грудь против сердца. — Завтра я им такое представление устрою — век будут помнить...
* * *
Внук уснул. Буянов улегся рядом с его кроваткой на диван. Из головы не уходил спектакль. «Куда они суются? Что они в этом понимают? Наплели, нагородили под руку. Влезть бы им в мою шкуру...»
Долго лежал неподвижно. Может, если вот так притихнуть, замереть, все-таки сморит сон.
А память упрямо, трудно ворочала такое, что напрашивалось в какое-то невольное оправдание многих поступков, совершенных им за восемь месяцев последнего года.
Постой, так перед кем и почему ты оправдываешься? Или считаешь себя виноватым? «Нет, драмодел, хоть ты кое-что действительно понял, но далеко не все. Лучше бы тебе не соваться в эти дела. Послушал бы, как это началось, там, в Министерстве сельского хозяйства...»
Илларион Степанович вспоминает седоватого, полного человека, одного из заместителей министра сельского хозяйства. Был этот человек снедаем каким-то непонятным нетерпением. «С чем он собирается ко мне подступиться?» — гадал Буянов.
— Вашей области предстоит резко увеличить план по производству продуктов животноводства на тысячу девятьсот пятьдесят девятый год...
«Ах, вот оно что», — подумал Буянов, а вслух сказал:
— Так у нас уже все согласовано в самых высших инстанциях. По-моему, мы были далеки от мысли занижать обязательства.
Замминистра крепко переплел руки на груди, зябко поежился, будто перед прыжком в холодную воду.
— Э, дорогой Илларион Степанович, это с какой точки зрения смотреть. Если судить по привычным шаблонам без учета той удивительной энергии, которую развил по подъему сельского хозяйства сам Главный... Надеюсь, вы понимаете, о ком идет речь?
— Еще бы! — уважительно воскликнул Буянов. — Главный! Раньше звучало так: Хо-зя-ин! Признаюсь, нравилось мне это веское слово.
— Скажу вам по секрету, — доверительно промолвил замминистра. — Ваша приверженность к некоторому консерватизму не столь давней поры в жизни нашего общества известна самому Главному. Но, насколько я понял, он пока относится к этому терпимо, ценит ваш талант, энергию, беззаветность...
Буянова тирада эта и покоробила и встревожила.
«Что это он будто за жабры пытается меня ухватить. Кто ему дозволил разговаривать со мной в таком тоне?»
Потом Илларион Степанович догадался: кто-то все таки поручил этому человеку разговаривать с ним именно в таком тоне. Возможно, что сам Хозяин, или, как звучит у замминистра, — Главный. Илларион Степанович чувствовал некоторую настороженность к себе со стороны Главного.
— Странно, — сказал Буянов замминистру, заботясь, чтобы прозвучало