В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик
Комаркова опустила голову, повязанную белым платочком, вдруг вскинула обеспокоенные глаза:
— Я политику так понимаю, Илларион Степанович. Ежели ты доярка, то коров все-таки дои. Думаешь, меня более всего насмешки донимают? Пусть себе их, с меня не убудет, хотя и до слез обидно бывает. А вот когда хорошие люди начинают...
— Да какая муха тебя укусила? — не дал досказать Буянов.
— Шмель ужалил! — не без вызова ответила Комаркова. — Лиза-то моя здесь, в городе. Экзамены за первый курс сдает. А это, сами знаете, силушки-то сколько отымает. Сейчас в моем номере в гостинице сидит, книжками вся вокруг обложилась.
Буянов велел послать машину за Симуковой.
И вот сидит девушка в его кабинете, с виду хрупкая, глаза васильковые, но есть что-то в ней крепкое, жесткое даже.
— Тут вот Дарья Николаевна очень хорошо о вас говорит, благодарна за помощь, — осторожно начал Буянов, поглядывая на Комаркову, не просто притихшую, а как бы затаившуюся в кресле. — Много ли успели сдать экзаменов?
— Третий завтра сдаю. Останется еще два.
— Про отметки что умалчиваете?
— Завелась одна троечка.
— Ничего. Иная тройка дороже пятерки. Кто же теперь доит коров Дарьи Николаевны, когда она уезжает?
— У нас молодежи в «России» много. Только боязно очень. А вдруг опростоволосимся? Приедет Дарья Николаевна и увидит непорядок.
— Что, строгая, ругается?
— Очень строгая. Только ругает не нас. Больше начальству достается. Бригадирам, заведующему фермой, если плохо шевелятся.
— Ну а среди тех, кто доит коров Дарьи Николаевны, есть недовольные? Мол, что это мы за нее стараемся, а она разъезжает?
Брови у Лизы напряженно изломались. Какое-то время она бесстрашно смотрела в глаза секретаря обкома. Потом мгновенно как бы смыла с лица напряжение светлой и ничуть не смущенной улыбкой.
— Что вы, Илларион Степанович! Разве мы не понимаем. Сами болтунам сдачи даем, когда они донимать начинают.
— А ну, ну, это уже совсем интересно. Что говорят болтуны, я примерно догадываюсь. А вот как вы сдачи даете, какие слова у вас находятся?
Лиза задумчиво помолчала.
— В зависимости от обстановки и от настроения. Подружка моя, Соня Лопатина, та действует просто. Топай, говорит, отсюда, а то подойник на голову надену. Иногда приходится и серьезно растолковывать. Не все понимают, что, во-первых, в группе коров Дарьи Николаевны все, как часы, отрегулировано. Когда мы действуем с ее коровами — это одно удовольствие и опять же незаменимая школа. Если бы, допустим, в исследовательском институте профессор допустил своих молодых ассистентов до самого ответственного дела — они бы, наверное, с ума посходили от радости, если, конечно, есть у них научная струнка. А чем мы хуже тех ассистентов? А во-вторых, надо же понимать, что уезжает Дарья Николаевна не развлекаться...
Буянов с победным видом повернулся к Комарковой.
— Слышишь, Дарья Николаевна?
— Как же, все слышу, — с прежним упрямством отозвалась Комаркова. — Вот потому и говорю — орден Лизе надо.
Девушка вскинула изумленные глаза на Комаркову, мучительно покраснела.
— Ну зачем вы так, Дарья Николаевна? Вот уж не ожидала, что вы можете такое... Знала бы, ни за что не пришла бы к вам в гостиницу.
— Гляди-ко ты на нее! Вроде бы я ее обидела.
— Ничего, ничего, вы уж простите Дарью Николаевну, — пошел на выручку Комарковой секретарь обкома. — Это от большой ее душевной доброты. Есть и еще одна важная причина. — Внимательно всмотрелся в лицо Лизы, все еще полыхающее от смущения. — Вам объясню, поскольку вижу, что умеете вы думать о жизни. Боится Дарья Николаевна, чтобы не было наше большое дело, как говорится, смазано.
Воспоминание это размягчило Иллариона Степановича. «Ишь ты, ни много ни мало, ассистент у профессора Комарковой. Надо где-нибудь в речи использовать».
И вдруг Буянов болезненно поморщился, опять потер ладонью против сердца: всплыла в памяти героиня пьесы Браташа, во многом похожая на Лизу Симукову. «Ч‑черт его знает, тут у него, кажется, получилось не так и плохо. И все-таки куда он полез? Похоже, уж очень ретиво остерегает. Ничего, завтра я сам его так остерегу — всю жизнь оглядываться будет. Заодно и Соколова! Ишь, союзнички!..»
ГЛАВА ШЕСТАЯ
В восемь часов Соколов был уже в обкоме. Зашел ко второму секретарю. Щукин встретил его долгим взглядом, в котором было искреннее сочувствие.
— Ты вот что, Анатолий Петрович, — начал он, осторожно покашливая, — подумай, как выпутаться из этой истории.
— Из какой истории?
— Ну, с этой пьесой, спектаклем. Вчера в полночь позвонил Илларион Степанович. Взвинчен до предела. Жалею, что не был на спектакле. Теперь не знаю, из-за чего сыр-бор загорелся.
— Надо было пойти, Афанасий Васильевич.
— Голова что-то разламывалась.
Вошел Аркадий Денисович Ганин. Поздоровался, внимательно вглядываясь в лицо Соколова.
— Вижу, не очень спалось тебе в эту ночь, — верно бы сочувственно сказал он, — мой совет, Анатолий Петрович, как только попадешься на глаза Буянову, — тут же на колени. Кайся на чем свет стоит, может, и смилуется, в таких случаях он отходчивый. — Постоял еще мгновение, дожидаясь ответа. Не дождавшись, почесал мизинцем за ухом, вышел.
— Ну а что вы мне посоветуете? — спросил Соколов, чувствуя, как невесело стало Щукину после слов Ганина.
— Хотел было по сути своей сказать то же самое, только уж не так откровенно, как Ганин. А вот послушал его, и не только стыдно... противно стало. И все-таки надо бы тебе сегодня быть предельно сдержанным. Может, и следует признать... недодумал, подвела специфика театра, драматургии, в которой не совсем разбираюсь...
— Афанасий Васильевич, что вы говорите! Мы же будем решать судьбы честных людей!
— Да подожди ты кипятиться. — Щукин поморщился, проглотил какую-то таблетку, запил водой. — Жаль, конечно, что я не был вчера в театре. Но, говорят, этот Браташ... уж слишком много берет на себя. Критикан, говорят. А ты сам знаешь, кое-кого из литераторов действительно черт знает куда занесло. Да и Журковский, говорят, кое-что ставит в театре с душком...
— Афанасий Васильевич, нельзя же так, нельзя! Если мы будем судить о художественной интеллигенции только понаслышке, по тем слухам, какие пускают о них даниленки...
— Ну