Мир рушится - Абульгасан Алибаба оглы Алекперзаде
— Нет, ты гнешь другое, — повысил голос Вейис. — Ты вот твердишь, чтобы с утра ткачи снова заняли свои места за станками.
— Конечно!
— Нет, не выйдет, Азиз! Если соскучился по ярму, иди, впрягайся сам! А мы работать не пойдем. С нас довольно! Пусть теперь поишачат толстосумы!
— А сами будем кейфовать, да? — съязвил Азиз.
Будто кто-то вонзил в Вейиса шило. Он вскочил с места.
— Азиз! Ты старый человек, знай, что говоришь!.. Мы тебя уважаем, а ты… Я не посмотрю на твою седину!..
Вейис весь затрясся, готовый кинуться на Азиза.
— Вейис, Вейис, что с тобою? — пытались утихомирить его Саттар и красильщик Расул. — Опомнись!
— Ты что зубы скалишь, Азиз? Еще улыбаешься!.. «Кейфовать будете», — передразнил Азиза Вейис. — А почему бы и не кейфовать? Кому же, как не рабочему, кейфовать при Советской власти? Что, молчишь? — Он оттолкнул от себя Саттара и Расула. — И дома построил рабочий, и ткани соткал, и хлеб добыл, который едим, и стулья сделал, на которых сидим. Все, что ты здесь видишь, Азиз, все, что ты в Баку видел: и машины, и железные дороги, и станки — все это труженик своими руками создал! Он ткал шелка, а сам ходил голый, строил дома, а жил в лачугах, растил хлеб, а сам от голода подыхал!
Вейис никогда не был так возбужден, как сейчас. Он остановился и перевел дух. Нить его мыслей оборвалась. Но, через минуту-другую успокоившись, продолжал с прежним пылом:
— Наступают новые времена! Когда, как не сейчас, дать отдых мозолистым рукам? Нет, Азиз, не быть по-твоему! Не для того мы революцию делали! Пусть ткач радуется, пусть он увидит наконец солнце революции! Не для того революция делается, чтобы мы, родившиеся нищими, уходили из мира голодными!
Вейис сел.
— Молодец, Вейис! Хорошо говорил ты! — крикнул с места один из приглашенных ткачей.
Ободренный поддержкой, Вейис воспрянул духом и спросил:
— Может быть, кто хочет говорить? Давай!
Поднялся с места Зейнал:
— Я согласен с Вейисом, с каждым его словом согласен! Работать больше я не буду. И дома, как говорит Вейис, разделить надо. И зерно, и рис, все поделим между собой!
Как только Зейнал сел, попросил слова Азиз:
— Хорошо, и я с вами согласен. Скажем, отобрали мы товары и стали с одного конца поедать их. День ели, два ели, месяц, другой. Но конец-то будет?! Кончится же когда-нибудь и хлеб и рис! Что мы будем тогда есть? К кому за помощью руки протянем?
— Да ну тебя, Азиз-киши, опять ты за свое! — прервал его Зейнал. — Страна наша богатая, власть, слава аллаху, рабочая, Советская! Пусть она и думает, как нам дальше быть!
— Зейнал, Советская власть — это ты, я, Саттар, Вейис и все другие бедняки. Давайте подумаем, что народ будет делать после того, как все съест. Ты вот говоришь, что работать не хочешь…
Вейис поднялся и грубо прервал Азиза:
— Я еще раз говорю тебе: работать мы не будем! Понял? Ну ладно, — вдруг изменился он в голосе. — Наше слово, Азиз-киши, тебе известно. Но чего хочешь ты?
— Как чего? Быстро же забыл ты о моем предложении. Я сказал, что с завтрашнего дня фабрика и все мастерские должны работать. Надо написать приказ, чтобы все вернули разграбленное из магазинов и амбаров Гамзы и Гаджи Таги добро. А насчет того, чтобы заставить работать богачей и купцов, то это не так-то просто. Что же, мы будем их ткацкому делу сейчас обучать? Или ты забыл, что у нас в народе говорят: «Кто в сорок лет вздумал учиться на сазе играть, тот сыграет только на своих поминках».
— А мы вот научим! Заставим!
— Золотые слова! — подхватил Зейнал.
Азиз повернулся к Зейналу:
— Ты вот говоришь «золотые слова»! А сам и не подумал, что говоришь. Давайте подсчитаем, сколько у нас в поселке богачей: ну, двадцать, от силы тридцать человек. Да еще столько же их жен и детей, которые могут работать ну, скажем, в красильнях. Наберется человек сто, не больше! Ну разве можно прокормить их трудом поселок, в котором тысячи людей живут?
— Знаешь, Азиз-киши, — размахивая руками, заговорил Зейнал, — хватит зубы заговаривать!
В разговор вмешался Саттар-киши.
— Раз на этом собрании у нас согласия нет, пусть один из нас поедет в город и посоветуется там, как нам быть.
— Никто никуда не поедет! Я как председатель революционного комитета приказываю: кто хочет работать, пусть с утра отправляется на фабрику. А что касается товаров, то никто ничего возвращать не будет! Вот мое последнее слово!
— Тогда давай голосовать! — предложил Азиз-киши.
— И проголосуем! Кто за мое предложение?
Азиз проголосовал «против». Саттар-киши и Расул воздержались, а Вейис и Зейнал проголосовали «за».
— Моя взяла, Азиз! Что ты скажешь теперь? — самодовольно спросил Вейис.
— А скажу то, что революция — не детская забава. Я с завтрашнего утра иду работать на фабрику. Ты положи перед собой папаху на стол и подумай, что натворил… А я… Мне моя рабочая совесть не велит быть членом такого ревкома. Я ухожу.
Утром, чуть свет, Азиз вышел на работу. На фабрике было пусто. В отличие от других мастерских здесь было просторно и светло. Запыленные окна с железными решетками вот уже несколько дней не открывались — пахло плесенью и красками.
На первом этаже размещалось двадцать, а на втором — пятнадцать ткацких станков и несколько простых прядильных машин.
Сверху доносился монотонный скрип лишь одного работающего станка.
По ходу станка Азиз узнал руку Саттара-киши.
Азиз подошел к третьему от двери станку. Вот уже сорок долгих лет он ежедневно, приходя на фабрику, надевал кожаный передник и, произнеся «Бисмиллах», садился за работу. А вечером, остановив станок, со словами «Да благословит аллах!» заканчивал работу, снимал фартук и, усталый, возвращался домой. Азиз начал работу на фабрике с семи лет — был учеником, потом подмастерьем. А с пятнадцати лет он уже ткал платки. Раньше на фабрике работало всего три станка, да и станки были донельзя примитивные — не такие, как теперь. Челнок приводился в движение руками. Правая рука двигала челнок влево, левая ловила, и мастер, нажав на педаль, отправлял его обратно — и вот так ровные, продольные нити, переплетаясь с поперечными, вершок за вершком, аршин за аршином ткали воздушную, легкую ткань для келагая. Барабан, на который наматывались платки, медленно утолщался. От зари до зари ноги и руки ткачей приводили в движение станки, и по мере того как пухли мотки келагаев, толстели и карманы отца Гамзы — Гаджи Мамеда. Покупались все новые и новые станки. Фабрика разрасталась. С годами