В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик
С восхищением наблюдала Светлана, как вела себя на собрании Надежда Ивановна.
— Значит, так обещала колхозникам: девять копен соломы колхозу, десятая ваша? — вкрадчиво спрашивал Алексей Тимофеевич, ладный мужчина с кудрявым седоватым чубом, с капризными чувственными губами.
— Так и сказала, — подтвердила Надежда Ивановна, глядя поверх головы Лосева.
— Кто дозволил?
— Здравый смысл. Солома все равно ушла бы под снег. А так колхозу добро и колхозникам тоже.
— Конечно, со стороны поглядеть — куда ни благо. — Лосев даже со смаком пришлепнул ладонями себя по коленям. — Но, по сути, развращаем колхозников. Завтра они и шагу не ступят, если вы не пообещаете им немедленно материальной выгоды. Вы знаете, что ваши соседи из колхоза «Заря» наотрез отказались убирать солому: дайте нам десятую копну, как сделали в колхозе «Россия», и все тут!
— Значит, и там надо делать так, чтобы и колхозу была выгода, и колхозникам.
— Вот и возьмите ее за рубль двадцать! — опять шлепнул себя по коленям Лосев.
— Верно, за рубль двадцать меня не возьмешь, — по-прежнему глядя поверх головы Лосева, ровным голосом ответила Калинкина.
Вел партийное собрание председатель колхоза Семен Титыч Авдонин, по кличке Сержант. Он и в самом деле всю войну прошел сначала рядовым, потом сержантом, имел немало наград. Сложные у него были отношения с Калинкиной, дня не обходилось, чтоб не ругались.
Но сейчас Авдонин растерялся: и похвалить Надежду Ивановну есть за что, и ругать вроде бы тоже надо.
Лицом Авдонин был кругл и курнос отчаянно, в раздвоенном подбородке, в прищуре плутоватых глаз будто затаилась чертова дюжина бесенят, потому и в присказках, байках его не меньше тринадцати тех самых коленец, которые только он и мог выкинуть. И скроен-то чудно: ноги колесом, живот что бочка, цепкие руки на самые замысловатые жесты горазды. И крепок Авдонин, закоренчив, что пень мещерского вяза. Одет в широченные, изрядно потрепанные галифе, в сатиновую синюю косоворотку, подпоясан ремнем, еще сохранившимся от военных походов.
Проследив за взглядом Надежды Ивановны, чувствуя в нем невыносимое высокомерие, повернулся к стене, ткнул пальцем в плакат, на котором была изображена розовощекая, с веселой улыбкой доярка.
— Сюда глядишь?
— Нет, немножко подальше.
— Видал, как мозги закручиваить? — Был родом Авдонин с тех мест Азанщины, что граничили с донскими землями, оттуда и шел его особый говорок. — Куды это подальше? Скрозь стенку, что ли?
— Дарью Комаркову на полуразрушенной ферме вижу в деревне Зародное. — Глаза Калинкиной мерцали недобрым светом. — Не очень она похожа на эту веселую теточку.
— Тоись как тебя понимать? — Авдонин для порядка постучал карандашом по графину, хотя в правлении колхоза было тихо, как никогда.
— И жена твоя Мария здесь, на центральной ферме, мается, как там, в пятой бригаде, Комаркова. И она, скажу тебе, тоже мало похожа на эту румяную теточку.
— Нет, ты мне, Надюха, туды-сюды не виляй. Сержант любить ясность позиционной обстановки. Фронтовая привычка. Ты что, хочешь сказать, на картинках малюем одно, а в жизни, стало быть, другое? — Авдонин изобразил вертящимися кулаками какую-то немыслимую карусель.
— Плакаты нужны. — Надежда Ивановна помолчала, вглядываясь с грустной, мягкой улыбкой в розовощекую доярку. — Я сама под настроение сяду здесь и все любуюсь этой симпатичной теточкой. — Заулыбалась уже веселее, такая мирная, расположительная, что даже Авдонин невольно улыбнулся в ответ с полнейшим расположением. — Выпадет минута, отодвину сводки и начну мечтать. Село перестраиваю, водопровод провожу, клуб выстраиваю.
— А еще ресторан, и назвать его «Колос», — хорошо-то как! — невольно забылся Семен Титыч и тут же спохватился, повысил голос: — Да мы же про солому суть дела разбираем!
— Подожди о соломе, о ней еще особо скажу, — чуть горько и в то же время по-прежнему миролюбиво сказала Калинкина. — Гляжу на эту пухленькую теточку на плакате и наших баб, девчат мысленно в праздничные одежды наряжаю, умываю, причесываю. И какие же они красивые, когда в порядок себя приведут. Куда там до них этой рисованной теточке.
— Гармошки всюду играють, — в тон Калинкиной мечтательно промолвил Авдонин. — На улицах в лапту играють, на качелях у девок юбки парашютами раздуваються. — И вдруг озлился: — Что ты нам все теточка да теточка, ишь словечко поглянулось!
— Вот и до юбок добрались, — совсем уже расстроился Алексей Тимофеевич. — Я хочу напомнить собранию, что мы собрались по конкретному чрезвычайному случаю, мы должны дать четкую политическую характеристику агроному Калинкиной. Понимаете ли вы, дорогие товарищи, какой она прецедент создала?
Авдонин вопросительно уставился на Лосева, пытаясь осмыслить, что кроется за непонятным словом «пре-це-дент». Смущенно крякнул.
— Может, и в самом деле, чевой-то такое она создала, стало быть, в смысле сглупила. Но за солому все-таки спасибо сказать надо, скотинке она в самый раз пригодится.
— Еще как пригодится.
— Все равно под снег пошла бы.
— Кому надо... и сам не гам, и другому не дам.
Лосев встал, одернул гимнастерку, статный, представительный, казалось, самой природой предопределенный только распоряжаться и командовать; правда, не было в его лице суровости, наоборот, непонятная улыбка блуждала на ярких губах, однако в цыганских глазах жарко тлело что-то недоброе.
— Вот к чему, товарищ Калинкина, привел ваш поступок! Вы даже коммунистов своего колхоза с толку сбили, пока не решаюсь констатировать, что уже разложили. Не туда повело вас, Надежда Ивановна. Всем известно, что я довожусь вам родственником. Но это не значит, что я буду смотреть на ваши проделки сквозь пальцы... Плакат ей, видите ли, не понравился.
«Какая дешевая демагогия!» — возмущенно подумала Светлана.
— Да нет же, нет! Наоборот, она сказала, что плакат на светлые мечты ее наводит!