Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой
— Понял, Василий Николаевич.
— И вот я гляжу на тебя и размышляю: к какому же выводу придет прокурор? Следователь вроде и неплохой, а за что ни возьмешься — один скрип тумбочки. Однако и выгнать тебя из прокуратуры нельзя — ты, оказывается, у нас Шерлок Холмс.
— Это в каком роде? — опешил я от неожиданности.
— Да в прямом. Главврач больницы на это дело по заявлению Зорянкина просила назначить тебя. Говорит мне по телефону: «У вас работает очень талантливый следователь». Это она про тебя говорила — «очень талантливый».
— Ну и ну!.. Вера Петровна сначала звонит… очень талантливый?.. А потом — честное слово?.. Ну, знаете ли! Василий Николаевич, я… даю вам честное слово, что… — Опять честное! Проклятье!
— Ну и что? — уставился на меня Василий Николаевич. — О чем твое честное слово?
— Да вот… Я впервые узнал!
— О своей чрезвычайной талантливости? — с усмешкой перебил меня шеф.
— Да откуда мне знать эту Веру Петровну? — взмолился я. — И вообще: раз просят меня — зачем это дело поручать мне?
— А кому? — удивился шеф. — Неужели я не знаю, кто из вас на что способен?
Меня даже пот прошиб: ну и Вера Петровна! Вот ведь… «Очень талантливый!» Как шеф не проговорился об этом разговоре с ней в следовательской?..
XXII
Я сидел в какой-то прострации, и мысли в голове копошились вялые и бесформенные. Я знал, что должен сделать что-то очень важное, может быть, самое важное в моей жизни, и сделать притом немедленно… Но что? И когда, наконец, это самое важное определилось в слове «Галочка» и я открыл рот, чтобы спросить у Волошевского, а где же она, дверь медленно отворилась, и раздался робкий голосок:
— Сюда можно?
Любаша? Ах, да! Я должен оформить ее показания протоколом…
— Здравствуйте, — сказала она и вдруг улыбнулась: — Как у вас здесь хорошо!
Хорошо? Я с недоумением огляделся: пять впритык друг к другу канцелярских столов, два шкафа, громоздкий сейф, где мы храним вещественные доказательства, фотоаппараты и прочий криминалистический инвентарь, тумбочка с графином… Все старое и порядком обшарпанное.
— Как у вас светло, солнечно! — восторженно повторила Любаша, и повторила с таким восхищением, что даже Волошевский оторвался от своего «леденцового дела», поглядел на окно, сквозь которое лился неяркий зимний свет, и улыбнулся.
— Вы знаете, — доверительно сказала Любаша, подавшись ко мне через стол, — я думала, что в прокуратуре на окнах должны быть решетки, в коридоре часовой и вообще…
Мы с Волошевским рассмеялись. Ай да Любаша!
— А у вас, — продолжала Любаша, нисколько не обидевшись на наш смех, — как в бухгалтерии.
— Так мы и есть бухгалтерия! — развеселился Волошевский. — Воришки забираются в кредит, мы их ловим, определяем дебет и конфискуем сальдо.
Любаша во все глаза глядела на Волошевского.
— Дебет… кредит… — растерянно проговорила она.
— Ну да! Дебет, кредит… Вот вы сжульничаете, заберетесь в государственный карман… — На лице Любаши отразился ужас — Это и будет незаконный кредит. А мы вас уличим, и прокурор потребует осудить вас на пять лет. — Любаша сидела ни жива ни мертва. — Это и будет расчет по дебету.
Пожалуй, он прав: даже римляне считали вора находящимся в просрочке.
— Давайте, Любаша, — перебил я ее страхи, — подведем некоторые итоги.
— Давайте, — с готовностью согласилась Любаша.
И мы подвели некоторые итоги: когда и при каких обстоятельствах поступил в медпункт Зорянкин, где лежала его одежда, как часто и по какому поводу приходил в медпункт Кружилин.
Любаша читала протокол медленно, но у меня было такое чувство, что она его не читает, а… чего-то ждет.
— А дальше что? — подписала она наконец.
— Дальше? А ничего, на сегодня хватит. Повестка вам нужна?
— А зачем?
— В повестке мы указываем, сколько вы времени пробыли у нас.
— Не знаю, — протянула Любаша. — Может, и нужна.
Я выписал повестку, поставил время прихода и ухода.
— Держите.
— А вы сегодня… — прошептала Любаша, глядя в повестку.
— Что сегодня? — удивился я скорее не вопросу, а тону — столько в нем было мольбы!.. Неужели отчим прижал? Бедная Любаша, так ты и живешь со страхом, даже мой телефон тебе не помог.
Я вышел из-за стола, подал ей шапочку, которую она успела снять, изучая протокол… А Любаша все мяла и мяла в руках эту шапочку! И вдруг, побледнев, подняла на меня умоляющие глаза:
— Так вы сегодня…
— Моя помощь потребовалась? — улыбнулся я Любашиным страхам.
— Ой, придете! — обрадовалась Любаша так искренне, так громко, что я не знал, куда мне деваться от ее восторга.
— Да, да…
Я услышал за спиной шорох, оглянулся… На пороге стояла Галочка.
XXIII
Галочка чуть подвинулась, пропуская Любашу, и на ее прекрасном лике мелькнула саркастическая улыбка. О, конечно, она все поняла с первого взгляда! Она мгновенно поняла, с кем я ш л я л с я вчера весь вечер, когда она страдала с билетами на Бергмана. Так страдала, что даже уснула.
— Галочка!
Галочка погасила усмешку и повела головой в сторону Волошевского. А, ну, конечно! Уж что-что, а этикет Галочка выдержит в любых обстоятельствах. Даже если ее поведут на эшафот, она подкрасит губки и не проронит ни слезинки. А я плевать хотел и на этикет, и на Волошевского! Пусть язвит, если ему это доставляет удовольствие. У меня скверно на душе, я вообще не нахожу себе места после вчерашнего объяснения с Галочкой, а тут еще Любаша