Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой
О! Он уже теперь думает о том, кто украл его кожу? Интересно девки пляшут, как говорит мой друг Телегин… Значит, права Вера Петровна?
— Похоже, что так.
Мы еще с ним о чем-то поговорили… Потом у меня вдруг как-то неосторожно вырвалось, что я был в семнадцатой комнате… Как он впился в меня взглядом! Вот дела… Да еще день без содержания… Нет, не до работы мне сегодня. Ничего не могу поделать с собой: говорю одно, а думаю совсем другое.
XXVI
Галочку я уже не застал.
— Упорхнула твоя птичка, — любезно сообщил мне Волошевский. — Приветик, говорит, моему суженому.
— Давно ушла?
— След еще горячий.
Я выскочил в коридор, протопал вниз, на улицу, к автобусной остановке. Осмотрел всех ожидающих — Галочки не было.
— Давно автобус ушел? — спросил я женщину в голове очереди.
— Да уж околели все, ожидаючи.
Ладно. Пошла пешком? Вряд ли. Далеко, да и пешком Галочка ходить не любит. А может, она у меня сидит? Ждет… И ноги сами меня понесли домой.
Нет, ко мне она не заходила. Значит, пошла все-таки к своей пенсионерке пешком? Мороз сегодня детский, а времени у нее… Полтора часа до открытия кассы. Конечно, пошла пешком.
На этот раз мне повезло. Я как раз успел к автобусу. Втиснулся, кое-как пропустил за спиной двери… Поехали.
Галочка жила в Заречье. За плотиной. Вся Верхняя Губа делится на центр, или завод, вокруг которого когда-то селились управители, исправники, приказчики и прочий конторский люд, Верхний Увал и Заречье. В центре до сих пор сохранились каменные особняки управителя и заводского врача — там сейчас библиотека и детский сад. А чуть подальше за ними, к Губинке, — дома кричных мастеров, надзирателей… И уж совсем мелкий народишко — углежоги, возчики и цеховая обслуга — ютились в Заречье, в продымленном и грязном предместье. Здесь, в Заречье, все строили на скорую руку и из чего придется. И улицы здесь какие-то кривые, изгибаются вслед за излучинами Губинки, и тротуары в Заречье деревянные и скрипучие… В Заречье живут кто победнее, а поднакопил деньжат — перебирайся поближе к центру. Но зато здесь легко найти жилье, при желании можно снять даже полдома. И Галочка в Заречье устроилась не так уж плохо: дом у самой остановки, в доме две комнаты, не считая сенцев и кухни, а живет одна старуха пенсионерка.
— Здравствуй, милай, здравствуй. Сняжок-то отряхни, милай.
— Здравствуйте. Галочка дома?
— Ай нет, милай. Деванька твоя еще не обрелась.
Вот так номер! Где же мы с ней разминулись? Неужели она в Заречье потащилась пешком? А может, зашла в магазин и приедет следующим автобусом?
— Извините, бабуся. Пойду встречать.
— А ступай, милай, ступай. Щеколду охлопни, не забудь, милай.
Я встретил два автобуса. Безрезультатно. Семь часов. Поезд отходит в восемь двадцать. В одно мгновение я проделал несложные арифметические действия: автобусы ходят с интервалами в пятнадцать-восемнадцать минут, на площади Памяти павших нужно пересаживаться на вокзальный — еще пятнадцать минут, да десять минут езды до станции… Итого пятьдесят минут. А билеты начинают продавать за час до прихода поезда. Значит, она решила поужинать в кафе — в Город-то приедет ночью! — и сразу на вокзал. Проделав эти вычисления, я перешел улицу и запрыгнул в отходящий автобус.
На площади я поколебался: зайти еще раз домой? А вдруг она меня ждет? И так долго ждет, что уснула… При одном воспоминании о спящей Галочке, а спит она как котенок — свернувшись и сладко посапывая, у меня заныло сердце. Но я переборол себя и поехал на вокзал.
На вокзале Галочки тоже не оказалось, и я расстроился окончательно. Как все скверно, как все скверно… А вдруг она надеется на меня? А вдруг? Да что там ломать голову! У меня одна дорога, а у нее сто. Или наоборот? Запутался я с этими Галочкиными дорогами.
Я прошел в зал ожидания и сел на крайнюю скамейку, откуда видна касса. Мимо кассы она все равно не пройдет, если решила в Город ехать всерьез. Но это я узнаю через двенадцать минут.
Не люблю я вокзалы. Есть в их нетерпеливо-нервозной атмосфере какая-то пустота. Люди проходят через вокзалы, не замечая ничего, кроме расписания. Что-то жуют, не зная толком что, на чем-то сидят — им все равно на чем сидеть, лишь бы дождаться поезда, с кем-то в ожидании перемолвятся словечком — и тотчас забудут, о чем и с кем говорили, едва по радио объявят, что поезд такой-то прибывает через пять минут на путь такой-то. И уйдут, оставив после себя пустоту.
Я, наверное, никогда не забуду, как уезжал из Города после окончания института. С Галочкой мы тогда поссорились. И крупно. Я думал — навсегда. Она не хотела, чтобы я уезжал, я тоже не хотел с ней расставаться. «Ты ведешь себя как ребенок, — отчитывала она меня. — В аспирантуре есть место, ты — любимец у зав. кафедрой по праву. Скажи ему, что хочешь остаться в аспирантуре».
— Но ведь я уже получил назначение. Меня там ждут, Галочка!
— Кто тебя ждет? Тетя Тася? Твой детдом давно ликвидировали. А тебя в институте знают, у тебя круглые пятерки и по истории, и по праву. У тебя «серебряный» диплом — пойми же. Тебе только словечко сказать. Ну, хочешь, я пойду и скажу за тебя?
— Нет, Галочка, не надо.
— Но почему? Объясни, почему? Почему ты вообще решил ехать в эту Верхнюю Губу?
Ну, на последний вопрос ответить проще пареной репы. Когда в длинном списке видишь знакомый город… Городов я повидал уже достаточно. Красивые, интересные… Как в гостях. А домой все равно тянет. Только где мой дом? В моем положении, конечно, — куда ни направь!.. Все едино. А все же… Что-то должно быть у человека за душой? Не эта же дворницкая полуквартира… «Понимаешь, Галочка, как-то неловко, когда у тебя в паспорте вместо какого-нибудь там города