Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой
— Ой, как хорошо! — воскликнула Любаша.
— Чего хорошего, дурочка?
— Да все. Такой необыкновенный вечер. Знаете, мне тоже сегодня хочется сделать что-то необыкновенное… Я вам нравлюсь?
— Ты? — в изумлении остановился я и поднял бледное Любашино лицо за подбородок. Но Любаша против ожиданий взгляда не потупила. Она смотрела на меня широко открытыми темными глазами и ждала. Чего она от меня ждала?
— Хм… М-да. Конечно, ты симпатичная девушка.
Что ей еще от меня надо? И куда мы вообще пришли?
— Здесь живет тетя Настя, — сказала Любаша смущенно.
— Да? Выходит, не ты меня провожала, а я тебя?
Я огляделся: ба, да ведь это треугольный квартал — обиталище язвенника Телегина! Треугольный квартал состоял из длинных одноэтажных домов — на шесть и восемь квартир, построенных во время войны для беженцев. Треугольным квартал получился из-за Губинки, разрезавшей его по диагонали.
— Где живет твоя тетка, Любаша?
— Во-он в том доме, — показала Любаша на конец квартала.
— Ага. А вот в этом доме, возле которого мы с тобой стоим, живет мой друг. И мы с тобой сначала проведаем моего друга, поскольку он больной, а потом уж я доставлю тебя к твоей тетке.
XXXI
Мы подошли к крыльцу и обили ботинки от снега. Любаша — нога об ногу, а я о дверь. Прошло с полминуты, дверь отворилась, и на пороге возникло взъерошенное чудовище, именуемое Телегиным на бюллетене.
— А, Заяц! Проходи, проходи. Ты мне как раз и нужен. А это кто? — вскинулся Телегин на Любашу.
— Свидетельница Огуренкова.
— Хы… Свидетельница. А мне она зачем — свидетельница? Мне и без свидетельниц хорошо.
Любаша стояла ни жива ни мертва.
— Она со мной, — разозлился я на Ивана.
— Хы… С тобой. Ну, проходи, свидетельница. Хотя нет, не проходи. Вот тебе трешник — дуй за «Столичной». Копейки сама добавишь. Только смотри — «сучок» не бери. У меня язва — мне «сучок» противопоказан! — с явной гордостью, что справился с таким трудным словом, сказал Иван. — Дуй, свидетельница!
Любашу и в самом деле словно ветром сдуло.
— Ну и скот ты, — обозлился я на Телегина. — Куда ты послал девушку?
— Садись, — приказал он, не обращая на мой гнев ни малейшего внимания. — Выпьем.
— Я уже выпил — хватит. А где Маша?
— У тещи, — пробурчал Иван, разливая остатки водки. — А где ты уже приложился?
— На свадьбе.
— Хы… А теперь выпьешь на поминках.
— На каких еще поминках? — насторожился я, мгновенно вспомнив утренний разговор по телефону с Машей: «Ой, Валя, как боюсь… Рак ведь у него, Валя…» — Что тебе врачи сказали?
— На каких… — пробурчал Иван. — На телегинских.
— Брось дурака валять! Перед девушкой-то… Нужно ж хоть немного держать себя в руках… Посмотри на себя в зеркало! Что врачи сказали?
— А пошли они… Ничего не сказали.
Значит, Маша не ошиблась… У меня закачалось перед глазами — стол, стаканы, пустая бутылка, небритый Иван…
— Когда будут делать операцию? — с трудом преодолел я головокружение.
Иван посмотрел на меня: «Дурак ты, Заяц. Или меня за дурака считаешь? Никакой операции не будет. Никому она не нужна — эта операция. Хирургам — лишние хлопоты, а мне… Дайте мне спокойно дожить свое». Вот что я прочел в совершенно трезвом и ясном взгляде моего друга Ивана.
— Болит? — невольно отвел я глаза в сторону.
— У человека всегда что-нибудь болит, — ответил Иван. — Давай выпьем. Держи стакан!
Я взял.
— Выпьем. Выпьем за светлую память Ивана Телегина, — с чувством, с пафосом произнес Иван — понесло!
— Ты совсем свихнулся!
— Я? — рассмеялся жидким смешком Иван. — Не-е… Не свихнулся. Думать всегда полезно.
— Ну и… Додумался! Кончай ты свое «лечение»!
— Хы… Кончай. А я давно кончил. Я не лечусь, а поминаю. Понял? Я уже помянул Абросимова — был такой подонок, царство ему небесное… Булкина, Булкой его звали, помянул, и Гниду, и Дрона… А вот сейчас дошел до буквы «ты».
— Опять во сне видел «вышку»?
— Видел, — согласился Иван. — Вот дошел до буквы «ты» и стал думать: что за человек был Иван Телегин? А, Заяц? Можешь мне ответить?
На душе у меня было муторно. Иван и раньше как начнет «лечиться», так и пошел вспоминать о своей прежней службе в войсках МВД. «Профзаболевание, — с тонкой сочувствующей улыбочкой говорит по этому поводу Андрей Всеволодович. — Шахтеры страдают силикозом, шоферы — радикулитами, а наш брат — рецидивами совести…»
— Ты что — всех приговоренных уже перебрал? — разозлился я на Ивана — вот он тут чем весь день занимался!
— Всех? Хы… Разве всех переберешь? Да я им регистр не вел. Кто что заработал, тот и… А все же люди, Заяц. А? Почему им не жилось, подонкам, как людям? — с тоской вырвалось у Ивана. — Давай выпьем, а то и тебе «вышка» будет сниться. Я знаю, вижу… Ты ведь раньше скорый был на руку: собрал улики, допросил кого надо, трах-бах — и обвинительное заключение на столе у начальства. Дело сделано — можно гулять смело. А теперь, гляжу, не то: сидишь ты, сидишь над бумагой… Оно и правильно: на бумаге, может, запятую лишнюю поставил, а ведь эта запятая, между прочим, в обвинении. А, Заяц? И может, не запятую надо бы, а точку. Любим мы запятые — вот в чем дело. Чем больше запятых, тем внушительней, солидней, понимаете, дело выглядит… Давай, Заяц, лучше выпьем. За светлую память…
— Опять ты за свое! Ты, кстати, Василию Николаевичу нужен — обвинительное заключение не написал. А ему дело нужно сдавать в суд.
Иван неожиданно расхохотался: