Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

У меня невольно вырвался вздох.

— Типичный случай сутяжничества. Сам сотворил пожар, однако в ожогах виноват чужой дядя.

— Ну, ну, — одобрил мою версию шеф, однако одобрил таким голосом, что я проглотил язык на полуслове. И правильно сделал.

— Вот что, товарищ юрист третьего класса, — сказал Василий Николаевич после некоторого размышления. — Если смотреть на это заявление глазами нерадивого, да к тому же и не очень умного следователя, то можно согласиться, что это типичный случай сутяжничества. Но у меня в прокуратуре неумных следователей нет. И, значит, тебе к двум неделям, которые ты потратил на изучение истории Верхней Губы… или Древнего Рима?.. хватит одного дня, чтобы установить, что там произошло с этим потерпевшим Зорянкиным.

— Одного дня? Василий Николаевич!..

— Ступай, — царским жестом указал на дверь мой шеф, и я с облегчением вздохнул: «разговорчик» закончен. Но за что выговор? И второй вопрос: почему мне так знакома эта фамилия? Зорянкин… Хотя, если разобраться, даже в Верхней Губе Зорянкиных наберется с сотню, а в самой Зорянке — в каждом втором доме. И все же на что шеф намекнул, когда заставил «прочесть» заявление? Нет, не намекнул, а я сам что-то вспомнил… А, да! Тетя Тася. Она ведь тоже Зорянкина… Из-за нее я и стал следователем.

— Жила-была на белом свете добрая-добрая капустка, — начинала тетя Тася чуть нараспев и гундося. — У нее было сорок одежек…

Тут включались мы и хором подхватывали:

— И все без застежек…

Я хорошо представляю себе эту добрую-добрую капустку. Ладно сбитая, крепкая, из числа тех, которые торгуют на рынке пирожками с ливером. «Только у меня! Только у меня! Хватайте, налегайте, пока горячи — только из печи!» Голос у молодайки звонкий — на весь базар разносится, лицо румяное — от пирожков жарко, а одета она в цветной сарафан с меховой безрукавкой, да поверх еще полушубок из белой овчины, а на ногах — белые чесанки, а на чесанках — новенькие блестящие галоши, хоть смотрись в них!.. А из карманов полушубка торчат вязаные варежки, да двойные, шерстяные — в таких любой мороз не страшен; голову молодайка повязала расшитым шелковым платком, а поверх платка — шаль пуховую набросила, да все нараспашку, все на вид — смотри, народ, любуйся, налетай на пирожки с ливером, пока горячи! А пирожки! Как хорошо дышится рядом с корзинкой, полной горячих, полной пахучих… До тошноты пахучих пирожков!

— Да, — говорит тетя Тася, дождавшись, когда последний из нас закончит тянуть «…ек». — И все без застежек. А жила капустка в большом-большом огороде, — тянула свою бесконечную сказку наша истопница, и мы ее тотчас перебивали:

— Такой большой, как наше поле?

Над нашим детским домом шефствовал подхоз рудника. Во время войны каждое мало-мальски солидное предприятие обзавелось своим подсобным хозяйством. Кормить шахтеров чем-то надо было, вот рудоуправление и ударилось в сельское хозяйство: в колхозе выращивали овощи, откармливали свиней. Держали коров и кур. Но мы, детдомовцы, хорошо знали только одно — капустное поле. Сначала капусту мы пололи, потом окучивали, потом, в жаркие дни, когда долго не бывало дождей, поливали, таская ведра с водой на палке вдвоем, а то и вчетвером. Мы пробовали капусту есть, но летом она бывала до отвращения горькой, а когда начинала кочаниться, нас на поле уже не пускали.

— Да, огород, ребятки, в котором жила капустка, был такой же большой, как ваше поле, — подтверждала тетя Тася так же тягуче, нараспев. — И вокруг капустки росли помидоры, огурцы, свекла, укроп, морковка и еще много-много разных и вкусных овощей.

— Малина? — обязательно в этом месте спрашивал кто-нибудь из нас, потому что мы знали, что такое малина.

Однажды к нам на поле, когда мы таскали от бочек к лункам ведра с водой, пришла какая-то женщина с ведром. Сначала мы думали, что это пришла помогать работница подхоза, но оказалось — дачница. Кто такая дачница — мы не поняли, но поскольку она нам принесла целое ведро спелой сладкой малины, мы на всю жизнь запомнили это слово, и всякому, кто нам что-нибудь дарил вкусное, мы присваивали высокое и почетное звание «дачница». Так, в «дачницах» у нас ходил конюх Николай, угощавший нас время от времени кусочками подсолнечного жмыха.

— И вот, когда кончилось лето, — продолжала тетя Тася, — и наступили холода, все овощи в огороде стали плакать и жаловаться, что мерзнут. Только капустка не жаловалась и не плакала. Ей в ее сорока одежках было тепло и уютно…

И я опять отчетливо представлял молодайку у корзины с ливерными пирожками: «Хватайте, налетайте, пока горячи — только из печи!»

Но однажды капустка услышала, как рядом с ней плачет морковка. «Чего ты плачешь? — спросила капустка. — Кто тебя обидел?»

«Меня никто не обидел, — ответила морковка. — Но я, наверное, скоро умру — так я замерзла. У меня даже ботва от холода пожелтела».

«Так возьми у меня листок, — сказала капустка. — Возьми и укройся, и тебе не будет больше холодно».

Тут капустка оглянулась вокруг себя и увидела, что и огурец, ее старый друг, тоже пожелтел от холода.

«И тебе холодно? — спросила капустка друга. — Возьми у меня листок!»

Потом она дала листок помидору, затем — свекле, затем — укропу, и когда ночью ударил первый мороз, то все друзья капустки, которых она одарила своими листьями, не замерзли и были очень благодарны доброй подруге-капустке.

На этом тетя Тася заканчивала, поднималась и говорила:

— А теперь спать. В комнате тепло, сказку я вам рассказала…