Мир рушится - Абульгасан Алибаба оглы Алекперзаде
— И Абдуллаев Буленд приезжал, и Сират с товарищем Джамалом, да и вы сами, товарищ Сумбатян, приезжали, а все как было, так и осталось! Вы даже протокол зачитывали! — сказал кто-то, показывая на лежащий перед Сумбатяном листок. — Село раскололось надвое: с одной стороны, хозяева земли, с другой — безземельные… Мы думали сообща с народом уладить дело, но у нас ничего не получилось. Так вот, мы заявляем, что, если и съезд не обуздает хозяев, мы бросим Ашаги-Гюллю! Пойдем искать…
Это возмущается Довлет, председатель ревкома Ашаги-Гюллю.
К столу Сумбатяна протиснулся круглолицый шустрый мужчина с черной бородкой и длинными висячими усами и на полуслове оборвал Довлета:
— То, что ты говоришь, Довлет, надо понимать так: «Я волк! Все — мое! И то я проглочу, и се!» А вот наши люди тебе ответят: «Мы — чабаны, и ты ничего от нас не получишь!» Понял?
В разговор вмешался стоявший тут же седобородый старик, одетый чуть ли не в лохмотья:
— Ты бы, Хазрат, лучше заткнулся! Это кто же, по-твоему, волк? Мы или вы? Уж мы-то знаем, как ваш брат клыками щелкал… Весь мир вы сожрать хотели! Не вышло! Советская власть, дай бог ей здоровья, вырвет вам клыки!
— Эх вы! Живете здесь, а хотите шагать по-российски! — ответил Хазрат. — Откуда у нас столько земли, как в России, а?
Только что подошедший к Сумбатяну Джамал, возмущенно тыча пальцем в лежавшую на столе папку, набросился на Хазрата:
— У нас хватит земли! Не захотите отдать добром, заберем силой!
Сзади кто-то, как бы про себя, отметил:
— С них даже Азраил ничего не возьмет…
— А мы возьмем! — прогремел Довлет и стукнул кулаком по столу. — Как седло с ишака снимем!
— Правильно! Это же революция! — подтвердил Джамал. — В деревне один бек добровольно отдал свою землю крестьянам. Как же его звали? Да, да, вспомнил — Шахбек! Умный человек!.. А ты, Хазрат-эфенди, упрям. И как это тебя, кулака, сделали середняком и на съезд избрали?
— Не избрали, а, наверно, наш секретарь ревкома Молла Рамазан вписал… — хихикнул один из делегатов.
— Нет, избрали, я середняк и есть! — выпалил Хазрат.
— Ты до зрачка в глазу вылитый кулак, — тыча пальцем в Хазрата, вскипел Довлет. — С Молла Рамазаном мы еще поговорим! Он ответит за самовольничанье! А кончится съезд — и с тобой, Хазрат, поговорим!.. Эй, идем, пора! — обратился он к односельчанам и двинулся к выходу.
У дверей он остановился и обвел всех глазами:
— Не забыли наш уговор? Помните, за чем мы пришли! Ленин сказал, что земля должна принадлежать тем, кто ее пашет, значит, нам, беднякам! Без земли отсюда мы никуда не уйдем. А будут мешать — поедем прямо в Баку, к самому Нариманову!
— Нам без земли никак нельзя уходить отсюда! — поддержал Довлета седобородый.
— А ты чего переживаешь, Мурад-киши? — не сдержался Хазрат. — Тебе земля ни к чему! Одна нога у тебя здесь, другая — там… Для тебя как-нибудь два аршина земли найдется — не беспокойся!
Довлет и Мурад с такой ненавистью взглянули на Хазрата, что тот отвел в сторону свои наглые глаза.
Сумбатян громко, так, чтобы слышали все прибывшие из деревень делегаты, сказал:
— Вейис Абдулла-оглы тысячу раз прав! Революция еще не кончилась, пока остались такие выродки, как этот кулак. Пошли, Довлет!
Джамал-эфенди поддержал Сумбатяна:
— Если мы не переломим хребет кулакам и моллам, никакой пользы беднякам от революции не будет! Разве не для того собрался съезд, чтобы отдать землю бедноте?
Комната опустела, последним выходил Джамал, но в это время, заливаясь смехом, ввалился Агасафар:
— Ай, Джамал-эфенди, какой вы замечательный оратор! Вы, как бы это вам сказать, ну просто молодец!.. А чем это пахнет здесь? — Агасафар перестал смеяться и потянул носом. — Ах да! Это мужичьем несет! Запах пота, папах, протухшего сыра!
Он расстегнул верхние пуговицы шевиотового пиджака и, обмахиваясь черной каракулевой папахой, добавил, словно подытоживая свои мысли:
— Большевистский дух! Хи-хи!
Агасафар положил на стол папаху и, вытащив из кармана простенький деревянный портсигар, которым он заменил свой прежний позолоченный из серебра с бирюзовым камнем на крышке, достал из него самокрутку и, закурив, продолжал расхваливать Джамала:
— Я слушал вашу темпераментную речь с балкона. Бесподобная речь! Вы говорили, как вождь! Пламенно, убедительно… У вас, эфенди, все данные, чтобы повести за собой темные массы!
Джамалу надоела болтовня Агасафара, и он собрался уходить, но тот задержал его:
— Вы меня извините, товарищ Джамал, но как там с моей просьбой насчет курсов?
— Удивляюсь я вам, Агасафар! — проговорил Джамал. — Вы брезгаете большевиками и вместе с тем хотите служить им!
Агасафар не нашелся что ответить и, переменив тему разговора, продолжал:
— Ладно, эфенди, оставим курсы… Я пришел сюда по другому делу. Уважая вас как истинного турка, я передаю вам приглашение одного нашего почтенного друга. Он будет счастлив послезавтра видеть вас у себя в гостях. Живет он недалеко отсюда, в суннитском селении Гаякент.
— А Буленд там будет? — спросил Джамал.
— А как же? Разумеется, будет. Придете, повеселимся, поболтаем… Захотите, останетесь на ночь, не захотите — вернетесь…
Он хотел добавить, что, кроме того, послано письменное приглашение и Наджми-муэллиму, но передумал.
— Что же, можно и пойти, — не совсем решительно ответил после некоторого раздумья Джамал.
Агасафар не удержался от того, чтобы еще раз не вспомнить о курсах:
— Эфенди, прошу вас… курсы-то вот-вот откроются… Вы с Булендом как родственники, одна семья… Замолвите за меня словечко. Может, Буленд согласится — учителей-то у них мало! А если Буленд скажет «да», Наджми-муэллим возражать не станет. Но я не настаиваю на курсах, разве мало у большевиков другой работы? В деревнях многие секретари ревкома — моллы. Неужели я, интеллигентный, светский человек, не могу быть полезен делу революции?
Съезд крестьянской бедноты должен был начаться через несколько часов, а в клубе еще не все скамейки были сколочены. Стены были увешаны портретами и лозунгами. Над сценой протянули широкое красное полотнище, на котором мелом огромными арабскими буквами выведено: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»
Вейис хотя и не умел читать, все же внимательно, подолгу смотрел на лозунги. Правда, многие слова, такие, как «Да здравствует», «Ленин», «Маркс», были ему уже знакомы: он привык видеть их на плакатах. Лишь один из лозунгов, прочитанный ему Шовкетом и начинавшийся словом «долой…», не был по душе Вейису. «Что значит «долой»? — досадовал он. — Бабья нежность, и только!