Мир рушится - Абульгасан Алибаба оглы Алекперзаде
— Поэт, ты даже забыл преподнести мне цветы. Вот я сама взяла их! — сказала она, показывая Кадыру букет.
Кадыр заметил в глазах Соны насмешливый огонек и потупился. Сона взяла его под руку. Кадыр украдкой взглянул на нее — девушка была очаровательна. В другое время с ней не заговоришь — за три версты держалась от него, а сегодня, надо же, сама подошла.
— Боюсь я, Кадыр! — прошептала девушка, прижимаясь к Кадыру. — Очень боюсь!.. А вдруг они…
Кадыр подумал, что ему надлежит держаться с достоинством, как подобает мужчине: он выпрямился, кашлянул и стал успокаивать девушку.
— Любезная Сона, ни тебе, ни Дурданэ-ханум бояться нечего. Они не тронут вас. Ведь не было дня, чтобы ты на фабрике кому-нибудь не помогла. Тебя они любят. Да и что они смогут сделать? Пусть себе бесятся!
— Что ты?! Разве ты не знаешь Вейиса и Зейнала? Каждый раз, когда я иду на фабрику, они на меня так смотрят, что становится не по себе… Знаешь, я боюсь, а вдруг Вейис возьмет и пришлет к нам сватов. От него всего можно ожидать!
Кадыр резким движением высвободил свою руку, но Сона как ни в чем не бывало снова прижалась к нему:
— Он как-то при рабочих со смехом сказал, что пришлет к нам…
— Перестань чепуху нести! — грубо перебил ее Кадыр. — И ты, и Дурданэ-ханум всегда были добры к ним… Амина говорила, что и Вейис, и его брат Буленд чуть ли не в вашем доме выросли… Или, может, он по душе тебе?
Кадыр вдруг умолк и, оставив девушку, торопливо вошел в одну из комнат. В ней царил сегодня мрак, навевавший на впечатлительного Кадыра горькие думы.
Юноша лег в углу на ковер и только собрался вздремнуть, как зазвенел колокольчик у главных ворот.
Гамза всегда дергал проволоку нетерпеливо, рывком, от чего колокольчик звонил коротко и резко. Так и сейчас, когда колокольчик забренчал «по-гамзински», все повскакали с мест и бросились к воротам.
Гамза, ни на кого не глядя, в дорогом пальто с меховым воротником, в каракулевой папахе каштанового цвета, съехавшей на затылок, молча прошел и остановился посреди большой неприбранной комнаты. Строгость Гамзы пугала всех, и никто не осмеливался подойти к нему. Даже Амина-ханум. Если бы не Сона, кто знает, сколько бы времени продолжалось это гнетущее молчание. Девушка приблизилась к дяде, взяла у него пальто и папаху. Гамза, проведя рукой по своей большой круглой голове, пригладил редкие волосы, оглядел собравшихся, бросил косой взгляд на тусклый огонек чадящей тридцатилинейной лампы под большим белым абажуром и недовольно пробурчал:
— Что такое? Почему дом не прибран, вещи разбросаны? Будто здесь уже большевики побывали! Почему коптит лампа? Прикрутите фитиль!
Гамза повернулся к Соне. Повесив пальто и папаху, она молча стояла в стороне.
— А где твой чай, Сона? — ласково спросил он и грузно опустился на тахту. Лишь теперь он заметил стоявшего поодаль Кадыра. Тот не осмеливался даже взглянуть в сторону расстроенного дяди.
Некоторое время прошло в тягостном молчании. Сона, выходившая ставить самовар, вернулась и, теребя шелковистую бахрому сползшего на плечи келагая, молча ждала.
— Что это сегодня вечером стряслось? — проговорила наконец Амина, обращаясь к мужу.
— Не твоего ума дело, — отрезал Гамза и, поднявшись, подошел вплотную к женщинам: — Вам что, нечего делать? — прогремел он. — Да займитесь же наконец своими бабьими делами!
— А вы? Почему вы, мужчины, не занимаетесь своими мужскими делами? — в тон мужу отпарировала Амина.
Гамза, сделав вид, что не расслышал ее, отвернулся, — уж очень больно задели его слова жены.
Спустя некоторое время, когда все сели вокруг скатерти, разостланной на ковре, готовясь к чаепитию, Кадыру вновь нестерпимо захотелось расспросить дядю о новостях, но он никак не решался начать разговор: а вдруг действительно «Мусават» рухнул? Кадыр боялся услышать правду, ибо он не мог распрощаться с верой в силу «Мусавата», свыкнуться с мыслью, что «Мусават» больше не существует.
Сона поставила перед дядей чай и вишневое варенье, села на свое место и с иронией проговорила, указывая на Кадыра:
— Дядя, а знаешь, наш Кадыр боится революции как огня. Ради аллаха, успокой его, скажи, что ничего страшного не случилось. Не видишь разве, у бедняги в горле пересохло, даже чай не помогает!
Шутка племянницы, как всегда, пришлась по душе Гамзе. Но, заметив, как Амина укоряюще смотрит на Сону, Гамза нахмурился и решил, что настал подходящий момент ответить на недавнюю колкость жены.
— Это правда. Большевики захватили Баку!
Амина выронила из рук стакан. Чья-то ложка со звоном упала на блюдце. А Кадыр от испуга расплескал горячий чай, обжег себе руку, но продолжал держать стакан.
Сона с улыбкой взяла у него стакан. Гамза строго взглянул на племянника.
— Баку… Да-а… Потеряли Баку… Но есть еще Гянджа! Не все еще потеряно, — со вздохом продолжал Гамза.
Все, затаив дыхание, слушали. Шипел самовар. А Гамза, словно размышляя вслух, горевал:
— Баку… Нет больше Баку… Трусы подлые! Нет, чтобы грудью пойти на большевиков, драться! Куда девался Насиббеков? Под какую юбку позапрятались Ханхойский, Эмин Расулзаде?! Бросили народ! Где военный министр?! Где войска?! Где, я спрашиваю, войска?
Кадыр слушал дядю и невольно вспоминал длинные зимние вечера в годы мировой войны, когда так же, как и сегодня, сидели за чаем и вели разговор о положении на Кавказском фронте. Кадыр тогда учился в реальном училище в Баку. Зимой он приезжал на каникулы в родной поселок и неизменно видел дома одну и ту же картину. Обычно его дядя, отец Соны, надев на голову тюбетейку, вооружался очками и начинал вслух читать вести из газет «Тарджиман», «Икбал», из журналов «Занбур» и «Тути». Все — и взрослые и дети — собирались вокруг и жадно слушали монотонное чтение. Если женщины чего-либо не понимали, Кадыр растолковывал им смысл мудреных слов. Но старик, сняв очки, обрывал племянника и старался сам объяснить смысл прочитанного. Когда ему случалось называть имена Энвер-паши или Вильгельма, а это случалось довольно часто, женщины вздыхали: «О, аллах, пошли им долгую жизнь!» Порою среди мусульман распространялись небылицы: «Вильгельм совершил паломничество в Мекку» или «Кайзер принял мусульманскую веру…» И теперь женщины, привыкшие смотреть в рот своим мужьям, жадно ловили каждое слово Гамзы. Но то, что говорил Гамза, не было похоже на разговоры об Энвер-паше, Вильгельме, на вести с далеких фронтов о том, что «турки продолжают наступать в направлении Ульти» или «на Западном фронте без перемен». Теперь они слышали от Гамзы не о том, что «война ничего, кроме пользы, не принесет»,