Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой
— Ну ладно, Сашка, спасибо тебе за утку.
— Не мне спасибо, — важно забасил он. — Мама жарила.
— Ну, значит, маме спасибо.
— А спасибо надо говорить самому.
— Понял, Сашка. Но сейчас мне надо ехать в прокуратуру.
— А когда в шахматы сыграем? — деловито заспешил впереди меня в прихожую Сашка. — Вечером? Или опять в командировку уедешь?
— Не знаю, Сашка. Служба есть служба.
— А можно, я в твоей комнате поучу уроки?
— О чем разговор, Сашка! Я даже рад буду. Я ведь тебе стол купил — для пятерок по русскому.
А вот это я уже сказал явно зря. Сашка насупился, отвернул погрустневшую мордашку…
— За такими столами работают следователи, — сказал он упрямо.
— Хм… Ладно, Сашка, не поеду я сегодня в командировку.
Сашка просиял. И убежал. А когда я завязал шнурки ботинок, то увидел перед носом два довольно грязных и пахнущих жареной уткой кулачка.
— Выбирай, — сказал Сашка.
Я ткнул пальцем в правый кулачок. Сашка разжал и заканючил:
— Ве-зе-ет… Опять бе-елы-е…
— Могу согласиться и на черные.
— Нет уж, как выпало! — заартачился он. И с тревогой в голосе: — Так я расставлю? После уроков?
— Расставь, расставь…
Сашка, шмыгнув носом, крутнул лобастой головой и ускакал на одной ноге в глубь квартиры. И уже оттуда, из «моей» комнаты, донеслось:
— Ключ не забудь!
А когда я повернулся к вешалке, то увидел, что в рукав моего пальто воткнута старая черная в залысинах шапка.
IV
Акт ГАИ еще не принесли. А в нашей следовательской — пусто и тихо. Давно уже и пусто, и тихо, а все равно — и пусто, и тихо…
Когда-то здесь было четыре стола, два шкафа, сейф в углу и трещина на потолке, которая, как гласит предание, образовалась от чересчур громкого смеха. Потом выяснилось, четвертый стол нам не положен по штатам, а трещину на потолке следует заштукатурить. Трещину маляры затерли алебастром, сейф покрасили и передвинули в другой угол, чтоб не бросался в глаза подследственным, а стол… А стол во двор я вынес свой, чем неожиданно для себя вызвал неудовольствие начальства, так как Галочкин при ближайшем рассмотрении оказался однотумбовым. Полтора года просидела она напротив меня, а я даже не заметил, что стол у нее — однотумбовый.
Потом я выяснил, что у этого однотумбового стола четыре ящика. Но в них оказались лишь пустые бланки постановлений и протоколов. Галочка страшно не любила писать — это я знал совершенно точно, так что ящики ее однотумбового стола меня не разочаровали. Тем более что есть архив, куда иногда можно наведываться, делать озабоченное лицо и брать дела, которые тебе совершенно не нужны, но которые, однако, заполнены аккуратным мелким почерком — таким четким, таким категоричным… «Прощай. Не ищи меня. Не судьба нам с тобой». Единственное письмо — из трех предложений. И все три — в повелительной форме. Но на архивы ее приказ не распространяется.
А еще остался телефон. Каждый раз, когда следовательскую оглашает нетерпеливым звонком междугородная… Как в лотерее. А вдруг на этот раз? Я хватаю трубку: «Да, я слушаю, Галочка!» Раза два я так и сказал. К счастью, один был в следовательской — краснеть не пришлось. Зато извинялся перед телефонисткой: «Извините, это ошибка…»
А потом вдруг стал от этих длинных звонков междугородной просыпаться по ночам. И телефона в квартире нет, а звонок такой длинный, такой нетерпеливый… «Да, Галочка! Я слушаю!..» Шорохи, потрескивания… «Галочка, это ты? Я знаю, что это ты. Почему ты молчишь? Раз уж позвонила… А, ты думаешь, что я забыл… Хочешь, расскажу, как Цезарь провел лето в Британии? Эксиква парте аэстатис реликва Каэзар ин Бриттаниам профициски контендит…[9]» Нелепо, но когда я бормочу латынь, то ощущаю аромат ландышей. Еще мгновение, и на губах у меня окажется мягкая, теплая ладошка… Эксиква парте аэстатис…
Так где же акт ГАИ? Что у них там — разногласия? Я протянул руку к телефону, но телефон вдруг зазвонил сам. Я был так уверен, что это Миша Нечитайло…
— Какое ГАИ? — удивился «пом» Волошевский на другом конце провода. — Валентин? Можешь зайти ко мне в кабинет?
— Приказ начальника — закон для подчиненного!
— Ладно, ладно, — перебил Волошевский. — Зайди.
Зачем? Если новое дело, так сказал бы по телефону.
Я сложил бумаги в стол, проверил ключ в кармане (опять захлопнешь дверь в следственную — бегай за слесарем), достал сигареты, зажигалку…
— Здравствуй, Валентин Александрович, — поднялся из-за стола Волошевский, протягивая руку: в своем кабинете он всегда и со всеми только на «вы». А если на «вы» нельзя, то по имени и отчеству.
— Здравствуй. Что случилось?
— Да вот какое дело… — Волошевский замялся. Странно. Давно я не видел его таким смущенным — что это с ним?
Волошевский вздохнул, развел руками, словно извиняясь, и, глядя куда-то мимо меня, сказал:
— Прости, Валентин, но я бы… То есть не я, а шеф хотел бы знать твои намерения насчет Телегиной. Насколько это серьезно и все такое.
Я секунду-две, ничего не понимая, обалдело смотрел на Волошевского, а потом почувствовал, что у меня пылают уши. Неужели я не ослышался?
— С чего ты взял, что у меня есть какие-то намерения насчет Маши? — выдавил я наконец из себя, поняв, что не ослышался и что их, прокурора и его «пома», действительно интересуют мои несуществующие намерения насчет Маши Телегиной.
Впрочем, не надо особо кривить душой. Я не раз в хорошие минуты, а такие минуты как раз и случались со мной в доме Телегиных, ловил себя на мысли — взять да и брякнуть Маше что-то в таком роде: «Знаешь, Маша, всю жизнь мечтаю побывать