Мир рушится - Абульгасан Алибаба оглы Алекперзаде
— Напрасно ты волнуешься, Вейис. Буленд прав, — сказала Миная, придвинув к мужу тарелку, — ешь, а то остынет!
— Как это прав? Буленд прав? — почти вскричал Вейис. — Каждый ребенок знает, что придет весна и расцветет клевер!.. Я, я сам должен был учиться! А то жди, когда еще родится сын, вырастет и учиться пойдет!
Минае нестерпимо хотелось поведать мужу одну тайну. С минуту поколебавшись, она, решительно нагнувшись к мужу, прошептала:
— Не горюй, Вейис, он будет у тебя…
Под пытливым взглядом мужа Миная покраснела.
Вейис чутьем уловил именно то, о чем хотела сказать ему Миная. Он с удивлением, смешанным с радостью, крикнул:
— Правда?
Миная рукой закрыла ему рот и утвердительно кивнула, опустив глаза. Вейис взял ее руки в свои и, просветлев, сказал:
— А знаешь, Миная, он будет ровесником революции. Счастливчик! Вот увидишь, он будет ученым.
Миная не отрывала глаз от скатерти. Она снова придвинула к мужу тарелку с кюкю.
— Ладно, довольно гадать, ешь.
Миная отломила кусочек хлеба и провела им по жирному краю тарелки.
— То-то, я смотрю, ты наряжаться стала… — пошутил Вейис.
Их радость омрачил приход Аллахгулу.
— Я за платками, — сказал он, даже не поздоровавшись.
— Я же говорил тебе, Аллахгулу, что на деньги ничего не продаю, — не подымая головы от скатерти, хмуро ответил Вейис. — Я не торгаш. Деньги мне не нужны!
Миная предложила Аллахгулу отведать кюкю. Опираясь на палку, Аллахгулу сел у порога и с иронией спросил:
— Строишь коммунизм и деньги тебе не нужны, да?
На Аллахгулу были синие диагоналевые брюки и тонкого сукна архалук. На голове его красовалась папаха из бухарского каракуля, а обут он был в мягкие сафьяновые чусты.
Вейис окинул его презрительным взглядом:
— Это тебя дочка Гаджи Таги так нарядила?
— Я к тебе по делу, Вейис, мне не до шуток.
— Слышал уже, по какому делу ты пожаловал, и я уже ответил тебе, что я не торгаш. Если у тебя есть мука, масло, сахар — давай обменяемся. А так ходить по домам и скупать платки — нехорошо. Ты это дело лучше брось. Пусть народ обменивает свой товар на зерно, масло, и ты ему не мешай, понял? Или ты забыл, что о тебе на собрании говорили?
— «На собрании», — передразнил его Аллахгулу. — Ну и шутник ты, Вейис. Мало ли что на собрании болтают. Я покупаю, а ты — хочешь продавай, хочешь нет, я же не хватаю тебя за горло.
— Что?! — Вейис вскочил с места, готовый ринуться на Аллахгулу.
Миная быстро встала между мужем и Аллахгулу.
— Революция и наш закон не дадут тебе занять место Гаджи Таги, сучий ты сын, понял? Тоже мне новоявленный купец с партийной книжкой в кармане!
— Темный ты человек, Вейис! Ты что же думаешь, никакой торговли при Советской власти не будет? Да знаешь ли ты, что ни одна власть без нее не обойдется, и народ без торговли не проживет.
— Врешь! Торгашей у нас не будет, Аллахгулу! А теперь катись отсюда подобру-поздорову! Да поживей!
Аллахгулу вдруг расплылся в улыбке:
— А разве ты не придешь на мою свадьбу?
— На свадьбах таких, как ты, купчиков мне нечего делать! Теперь я понимаю, почему ты спешил сюда из Баку. Спекулировать платками спешил! Отвечай, так или нет?
Аллахгулу растерялся. «Кажется, я хватил через край, пожадничал… Сказали пей, но не сказали осуши весь родник», — вспомнил он поговорку и, не попрощавшись, ушел.
К Минае пришли Чимназ-арвад и Назлы.
— Ты ему ничего не сказала? — спросила свекровь Минаю.
— Нет.
— Правильно сделала. Вейис сумасшедший, если узнает, Соне несдобровать. При нем даже имя ее произносить нельзя!
Приехав из Ашаги-Гюллю, Назлы рассказала, что, по словам Сирата, Сона будто знает, где укрываются контрреволюционеры, в том числе и ее дядя Гамза.
Назлы поделилась известием лишь с матерью и Минаей. Зная неуравновешенный характер Вейиса, женщины решили об этом ему не говорить. Сират, встретившись с Назлы, сказал ей, что ему жаль Сону, и он не хочет позорить ее. Но если с ней поговорит Буленд, она ничего от него не утаит, и тогда можно будет выловить буржуев.
Чимназ, хоть и не была столь разборчива в людях, все же каким-то подсознательным чутьем уловила, что именно таится в предложении Сирата.
Если сбежал и скрылся враг революции и об этом знает девушка, которую любит Буленд, но не говорит, значит, против нее надо принимать какие-то меры. За это дело возьмется сам Буленд, а раз так, то нечего и думать о том, чтобы она вышла за него.
Вот что, по мнению Чимназ, таилось в предложении Сирата.
Женщины волновались за Сону, не знали, как поступить.
«Надо, — решили они, — держать язык за зубами: нельзя, чтобы Вейис узнал об этом. Хорошо бы поговорить с Дурданэ-ханум, посоветоваться с Шахбеком в Ашаги-Гюллю. А может, стоило бы поговорить и с Соной».
— Может, очкастый все это выдумал, — предположила Миная. — Ведь Сона отказалась выйти за него замуж, и он теперь решил отомстить ей!
— Я тоже об этом подумала, — согласилась Назлы. — Как же так — жена не знает, а племянница знает!
— Гариб говорил, — спокойно вставила Чимназ-арвад, — что очкастый вызывал Амину, разговаривал с ней, даже прохожие слышали, как Амина кричала.
Чимназ-арвад, сидя на полу, обхватила руками колени. Она была одета, как и прежде, бедно. Но дома, в узелочке, у нее были припасены новая синяя сатиновая юбка и кофта из черного шелка. И каждый раз, показывая соседкам обнову, Чимназ-арвад гордо говорила:
— Это мой Буленд из города привез, купил на свои трудовые деньги.
«Если бы только Буленд и Сона поженились, тогда, возможно, все обошлось бы», — подумала Назлы и вздохнула.
Миная подошла к Чимназ-арвад и, сев рядом, прижалась к ней.
Джамал и Буленд были в отлучке, поэтому женщины даже не вспоминали об ужине.