Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев

— Хватит? Три часа на дорогу, час там.

— Хватит, товарищ майор.

— Тогда двигай, не теряя времени. Кравцову — огромный привет и чтоб скорей выздоравливал. Спросит о статье — можешь сказать, что теперь, по-моему, все в порядке. Пусть посылает.

К проходной госпиталя Омельчук подкатил в одиннадцать двадцать, поставил мотоцикл на стоянку, торопливо взбежал по каменным ступенькам, толкнул дверь. Вахтер не спросил у него, куда и к кому. Кажется, он просто не успел сообразить — только на секунду поднял глаза от газеты, увидел, что это офицер, вроде хотел что-то сказать, но махнул рукой и опять уткнулся в какую-то статью. «Плохо службу несешь, старина! — усмехнулся Омельчук. — А небось ведь какой-нибудь бывший старшина!»

Он прошел по аллее несколько шагов и остановился: куда же теперь? Где тут хирургическое отделение? Прошлый раз, приехав с Валентиной, он как-то не запомнил и теперь вот заблудился среди этих старинных двух- и трехэтажных корпусов. Надо у кого-то спросить. Искать самому — только терять время.

В конце аллеи стояло кирпичное красное здание с высокими и узкими старомодными окнами. У входа в него, справа от двери — стеклянная черная табличка. Буквы белые, не очень крупные — отсюда не разобрать.

Когда Омельчук подошел ближе и уже разглядел оба слова «Терапевтическое отделение», тяжелая застекленная дверь открылась, и на широкое крыльцо вышла девушка — в легком клетчатом пальто и такой же шапочке, — подняла голову, безразлично посмотрела перед собой — и он оторопел: «Леночка? Да это же мираж! Галлюцинация! Видение! Откуда она? Почему? Зачем?»

Леночка узнала его, но, кажется, не удивилась.

— Здравствуйте, — сказала она, спускаясь по ступенькам. — По-моему, вы — Омельчук…

— Так точно — Омельчук. Здравствуйте. Но вы же… вы же улетели!

Леночка невесело улыбнулась.

— Улетела и прилетела. Папа очень болен. Он здесь, в госпитале. Мама вызвала меня телеграммой. — Она подняла свои большие, тронутые печалью глаза: — А вы, наверно, к Андрею Николаевичу? Он вон там, в хирургическом корпусе.

— Вы у него тоже были?

— Нет… Надо бы, конечно, зайти, — чуть заметная улыбка получилась у Леночки и неестественной, и горькой: — Все-таки сосед…

— Ну и пойдемте вместе!

— А меня пустят? Если б я была его женой…

— Пустят! Почему же не пустят! Скажем, что сестра.

— Сестра, — повторила Леночка. — Ладно, давайте рискнем.

— А как здоровье полковника? — спросил Омельчук, когда они повернули к хирургическому отделению.

— У папы пошло на поправку. Я уже с ним попрощалась…

— Не говорите этого слова!

— «Попрощалась»? Почему нельзя так говорить?

— Потому что прощаются навсегда.

Леночка любопытно посмотрела на него сбоку:

— А вы, кажется, правы… Да, вы правы. Я сказала папе «до свиданья».

— Вы что… уже улетаете?

— Да. Завтра.

— И уже взяли билет?

— Конечно. Рейс четыреста тридцать семь. В шесть пятнадцать утра. Все в этом мире повторяется.

Несколько шагов они прошли молча, мягко и медленно ступая по желтым опавшим листьям.

«Четыреста тридцать семь… Шесть пятнадцать, — с горечью усмехнулся про себя Омельчук. — Действительно, все повторяется. Все — как в то августовское утро…»

— Сейчас в шесть пятнадцать, наверно, еще темно? — словно откуда-то издалека, спросила Леночка.

— Темно, — кивнул он, думая совсем о другом.

Омельчука Кравцов ждал — правда, не так скоро, но все-таки ждал. А вот Леночку… Он знал, что она приехала (вчера об этом, как бы между прочим, сказала Валентина), но не надеялся, что она к нему зайдет, хотя и не скрывал от себя: это было бы ему приятно.

— О! — изумленно воскликнул он, увидев их обоих в дверях палаты. Попытался было даже приподняться, но Омельчук сурово и строго, словно солдату на плацу, скомандовал:

— Лежать, лежать, лежать, товарищ старший лейтенант!

Он на ходу подхватил белую табуретку, поставил ее рядом с койкой, на которой лежал Кравцов, повернулся к Леночке:

— Садитесь, пожалуйста.

Леночка присела — какая-то непривычно пугливая и смятенная, негромко сказала:

— Здравствуйте, Андрей Николаевич… А я была у папы, и вот, — она коротко взглянула на Омельчука, который уже нашел вторую табуретку и сел у Кравцова в ногах, — и вот старший лейтенант пригласил… Выдал меня за вашу сестру…

— Вы скажите, как Федор Сергеевич?

— Ничего, спасибо. Врачи надеются, что все будет хорошо.

— Ну и отлично! И спасибо вам, что заглянули проведать… Большое спасибо! А то ведь такая тоска — спасу нет!..

Кравцов говорил это как-то механически, не задумываясь, потому что пытался сейчас решить: что же между ними-то, между Омельчуком и Леночкой, был ли у них серьезный разговор, решился ли Володя сказать наконец этой милой, непонятно оробевшей девушке все, что так давно хотел высказать?

— Привез тебе статью, — начал Омельчук, доставая из внутреннего кармана тужурки пачку сложенных вдвое листов. — Благослови — и можно посылать. Ясный прочитал. Замечаний нет. Все данные — самые свежие…

— Погоди, Володя, — Кравцов покосился на Леночку (та скучно оглядывала пустую белую палату), — ты скажи, как отстрелялись.

— Как мы можем отстреляться! Сшибли первой. Оценка — «отлично».

— Молодцы! За меня Бойченко был?

— Бойченко. И знаешь — вполне!

— Я рад, — сказал Кравцов не очень искренне: слова Омельчука о том, что Бойченко «вполне», все-таки уязвили его, — значит, отсутствие командира стартовой батареи на боевых стрельбах попросту прошло незамеченным. Обошлись без него. И обойдутся. Незаменимых действительно нет. Сознавать это было не очень-то приятно. Хотя, с другой стороны, такая вещь свидетельствует только в его пользу: ведь именно он, командир, так настроил и отрегулировал все детали батарейного механизма, что они и в его отсутствие не дали перебоя.

— Ясный на разборе прямо сказал, — продолжал Омельчук, — что в этом и твоя большая заслуга, что если бы не твое умение поставить дело, тренировки…