Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев
Долгушин пожал им обоим руки, поправил фуражку и пошел по отлогому косогору вниз.
Глядя замполиту вслед, Кравцов почему-то вдруг сравнил его с Ясным. Оба хорошие, и оба очень разные. Ясный — яркий, вспыхивает, может даже обжечь. Долгушин — светит ровным и спокойным светом, «без перепадов напряжения».
— Доволен своими, Андрей Николаевич? — спросил командир дивизиона.
— Очень доволен.
— Небось немножко обидно?
— Почему?
— Ну, как сказать? Я вот летом из отпуска возвращался, все думал: как же без меня?.. Оказывается, порядок. Мы, конечно, делаем свое дело. Каждый на месте… Но в случае чего его с полным правом займут другие. И это хорошо, что среди нас нет незаменимых…
— По-моему, тоже хорошо. — Кравцов проводил взглядом засеребрившееся в скупом лунном свете облачко дыма. — А ведь я в тот раз… ну, летом… я в тот раз очень плохо о вас подумал, товарищ майор.
— Я догадывался. По поводу проверки.
— Да, насчет этого.
— Я по глазам твоим догадался. А потом от Долгушина и от Омельчука неофициальный нагоняй по партийной линии получил. Утром пошел к командиру полка, все рассказал…
Они замолчали. Кравцов ничего не сказал, потому что он все равно не смог бы сказать того, что было сейчас у него на душе: такое не выскажешь. Ему было хорошо, как бывает, когда окончательно возвращается утерянная было вера в человека. Ясному же просто не хотелось ворошить прошлое.
— Что ж, — наконец проговорил он, — кто старое помянет, тому глаз вон.
— А кто забудет? — весело взглянул на него сбоку Кравцов.
— Давай будем помнить. Чтобы не повторять. Но каждый про себя. — Командир дивизиона посмотрел на часы: — А тебе, Андрей Николаевич, пора домой… Пора, пора! Жена ждет. Соскучилась… А ты исчез.
— Разрешите мне остаться? Ну… на всякий случай.
— Нет, Кравцов, не разрешаю. — Ясный взял его за локоть, улыбнулся: — Мы же только что говорили, среди нас незаменимых нет. Ты же вдобавок еще и больной. Давай двигай! — Он почти насильно повел его вниз, к тропке. — Тишина… Я люблю, когда тишина. Так на первый взгляд может показаться — суматошный, шумный, туда-сюда поди сюда… Но больше всего я люблю тишину.
— У нас тут тишина… А где-то люди сейчас празднуют, — сказал Кравцов. — Танцы, музыка… На Дальнем Востоке уже седьмое ноября.
— По бокальчику-другому шампанского пропустили, — мечтательно и чуть насмешливо подхватил Ясный. — Веселятся себе и не знают, что мы хоть и не дежурим, а все равно нам сейчас не то что бокальчик, нам сейчас спать-то только на один глаз можно…
— Знают! — не принял его шутки Кравцов. Он хотел сказать, потому-то они так беззаботно и искренне веселятся и будут веселиться завтра, что знают не только о них, а о тысячах таких, как они, — о тех, кто дежурит в эту ночь на пусковых площадках стратегических и зенитных ракет, на истребителях-перехватчиках. Но это, показалось ему, будет как-то слишком уж торжественно и немножко сухо. Он лишь повторил уверенно и спокойно: — Знают, товарищ майор!
— Конечно, знают! — кивнул командир дивизиона. — И наверняка помянули нас сегодня добрым словом.
Кравцов возвращался домой старой, знакомой дорогой: сначала — по тропке, потом — по каменистому проселку. Земля пахла поздней осенью. Ни треска кузнечиков, ни шороха сухой травы под ногами, только скрип мелких камешков. Внизу, в долине, ярче обычного сверкал огнями праздничный город. Протяжно и зовуще прогудела далеко-далеко последняя ночная электричка.
Он вспомнил, как шел тогда, в июле, этой же дорогой, думая о случае с Белобородько, о майоре Ясном, о статье и своем портрете в «Красной звезде», о мелких, ненужных, пустых ссорах с Валентиной. Меньше четырех месяцев назад! А ему казалось сейчас, что это было очень-очень давно.
Дома ждет Валентина. В эти тревожные дни она многое поняла и очень изменилась. Он представил себе милую тишину их комнатки в розоватом свете торшера, даже ощутил на щеке мягкие, чуть-чуть пахнущие духами волосы жены. На сердце стало хорошо. Но разве только от этого? Главное, что он вернулся к делу, которое стало делом его жизни, — к своей службе. Разве есть что-то еще, что лучше, почетнее и прекраснее этой службы, так нужной всем людям? Когда-нибудь, через много-много лет, он будет с гордостью, со сладостным замиранием сердца вспоминать эти дни — дни своей молодости, вспоминать пыльный, безлюдный зной окрестных холмов, сентябрьскую нежданную грозу, ночь в Чардайском проходе, ревущую, вздувшуюся от ливня безыменную речушку, своих товарищей — Ясного, Омельчука, Долгушина, Петю Бойченко, Молчанова, Белобородько — всех-всех. Будет вспоминать и никогда ни о чем не пожалеет, потому что его жизнь не идет и не пройдет впустую. Потому что его жизнь — это исполнение высокого долга. Каждый день, каждый час, каждую секунду…
* * *После октябрьских праздников дивизион проводил в запас отслуживших свой срок солдат и сержантов, принял новое пополнение. Из батареи Кравцова уехали Молчанов и Никурадзе, а командиром расчета стал Ашот Ованесян, получивший на погоны лычки младшего сержанта. Борис Иваницкий остался на сверхсрочную, агитировал сделать то же самое и Максима Белобородько, когда тому подойдет срок увольняться. Но Максим никак не мог сразу ничего решить.
— Времени, Боренька, еще много — подумаем… — сказал он ему. «И с Танюшкой надо посоветоваться», — добавил про себя.
Кравцовы съездили в отпуск — к родителям Валентины и в Москву. Побывал в своей Христиновке на Полтавщине Володя Омельчук и, вернувшись, стал, по разговорам, всерьез готовиться в академию. В санаторий Министерства обороны в Кисловодск поехал майор Долгушин — «починить и отрегулировать свой моторчик».
Дней за десять до Нового года, в субботу вечером, к Кравцовым неожиданно зашел Ясный — уже подполковник. Валентина засуетилась, начала было готовить чай, но командир дивизиона попросил ее ни о чем не беспокоиться:
— Я всего на минутку, Валентина Григорьевна. Вот мужа вашего обрадовать