Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой
— Боже упаси! Государственное предприятие, ради государственной выгоды… Боже упаси! Вы же читали акты ревизий?
Я, признаться, опешил: мне самому, хоть я и читал эти два дня документы из папок и его, Степанова, и Комкова, в голову как-то не приходило: законен ли их «колхозный», как объясняет Степанов, путь, точнее, способ строительства на государственном предприятии? Никаких разъяснений из постановлений Верховного суда и прочих высших органов моя память на этот счет извлечь не могла. А Степанов, впившись взглядом, подавшись даже ко мне через стол, ждал точного, исчерпывающего ответа — вот для чего они с Комковым собирали каждый сам себе личный архив: не могли ответить на главный вопрос — не смахивают ли методы, которыми они строили фабрику сухих красок, на приемчики прославленного Остапа Бендера?
— Раз две ревизии не нашли в ваших действиях никаких нарушений законности, то почему прокуратура должна смотреть иначе? — нашел я все-таки выход из казусного положения.
— Нет, нет! — задергался Степанов. — Вы отвечайте прямо, вы не увиливайте от ответа на мой вопрос!
Это было уж слишком!
— Послушайте, товарищ Степанов, а не кажется ли вам, что мы поменялись ролями? Кто из нас следователь?
Степанов смутился.
— Извините, — пробормотал он. Но — через мгновение: — Значит, вы никакого криминала в нашей работе не обнаружили?
— Нет, не обнаружил. И тем не менее к уголовной ответственности я вас привлекаю. Вот, ознакомьтесь, пожалуйста, с постановлением о привлечении вас в качестве обвиняемого.
Степанов несколько секунд озадаченно, даже обиженно моргал белыми, почти бесцветными ресницами, потом беззвучно, словно рыба, вытащенная на песок, захлопал толстыми губами и схватился за сердце:
— Вы шутите? За что? Вы же сами признали, что мы действовали в рамках закона! Это нечестно!..
VIII
Над документами из папок Комкова мы с ним просидели больше двух часов. За это время мне принесли из морга заключение о смерти Комкова — прободение ребром околосердечной сумки, за это время дважды в следовательскую заглядывал мой шеф Волошевский — ему нужно было обвинительное заключение по дорожному происшествию; в одиннадцать, поняв, что со Степановым о его фабрике можно говорить бесконечно, я позвонил в горотдел и вызвал на объявление окончания предварительного следствия Сердюка, и минут десять назад конвоир уже заглянул в следовательскую, дав понять, что арестант доставлен, а пять минут назад мне наконец были доставлены из лаборатории фотоснимки аварии на вокзальном шоссе. Эти фотоснимки я и положил сверху — на бланк постановления о привлечении начальника рудника в качестве обвиняемого.
— Вот, посмотрите, мог ли ездить Сердюк с такими замороженными стеклами?
Степанов тупо посмотрел на фотоснимок лобовой части кабины КрАЗа, перевел взгляд на меня… До него долго, с трудом доходил и мой вопрос, и смысл обвиняющего его снимка.
— А вот как выглядело то же ветровое стекло КрАЗа из кабины, — положил я перед ним второй фотоснимок. — Видно что-нибудь?
Теперь Степанов понял, в чем дело, понял, что эти фотоснимки никакого отношения, по крайней мере прямого отношения, не имеют… А поняв — обрадовался:
— А! Вот вы о чем… Я же вчера объяснил: я консультировался с завгаром, он мне сказал, что система отопления барахлит на всех КрАЗах, а ездить все равно надо… Надо! Фабрика иначе остановится. Вы понимаете, что значит простой фабрики хотя бы на час? Это же сотни рублей убытку! А может, и тысячи.
Я собрал фотографии и положил на их место еще одну — разбитого «Москвича». За боковым стеклом хорошо были видны мохнатая шапка Комкова и часть лица.
— Вот чем закончилось ваше «надо»…
Степанов посмотрел на фотографию, вгляделся и побледнел так, что я решил — обморок. Но нет, справился, трясущейся рукой отодвинул снимок от себя подальше и прошептал:
— Нет… нет…
Я разъяснил ему права обвиняемого, и он подписал постановление не читая — трясущейся рукой. В дверь заглянул конвой:
— Разрешите, товарищ следователь?
— Заводите.
Степанов, бросив взгляд на дверь, увидел милиционера и побледнел.
— Но… — залопотал он, по-детски обиженно моргая белесыми ресницами. — Но я же… Надо кому-то передать фабрику, там же никого не осталось!
Я не сразу понял его лепет. А потом, увидев входящего вслед за Сердюком сержанта, догадался: решил, что арестован.
— Можете быть свободны. Продолжайте пока работать.
Он вскочил, засуетился, начал благодарить, поминая через слово свою фабрику, потом вдруг увидел Сердюка и обомлел. Секунду-две разглядывал его, а потом вдруг жалобно запричитал:
— Тимофей Игнатьич, миленький, как же это ты, а? Никогда ничего за тобой такого не было…
Сердюк даже не поздоровался.
От адвоката Сердюк тоже отказался. В ответ на стереотипный вопрос о защитнике посмотрел на меня пустым, равнодушным взглядом и сказал:
— Чего защищать? Что сделано — то сделано.
Я пожал плечами:
— Как хотите. Читайте. Но я бы все же советовал знакомиться с делом с адвокатом. Вам вменяется в вину вторая часть статьи двести одиннадцатой — лишение свободы на срок до десяти лет.
Никакой реакции. И читать дело, как Степанов, не стал. Так, полистал для виду, задержался ненадолго на фотографиях — на одной из них он был снят сам за рулем, — и спросил глухо:
— Где подписывать?
Когда его увели, я закончил оформлять дело — все подшил в папку и долго сидел в состоянии какой-то прострации: ни чувств, ни желаний, ни удовлетворения. Дело закончено. Грата, рата ет акцепта[14]. А на душе между тем скверно. И не поймешь — почему. Уж слишком много судеб и жизней исковеркало это дорожное происшествие. Слишком много для такой тонкой папочки…
Я невольно сравнил их: три папки, изъятые у погибшего главного инженера рудника, и свой скоросшиватель. Парс про тото[15]. Но не надо увлекаться, товарищ Зайцев. Впереди тебя ждет Шайтанка-хулиганка… И через пять минут я сидел у