Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой
Не скучай, мама. Летом мы приедем к тебе вдвоем с Тасей, и ты сама убедишься, что у меня — идеальная подруга жизни. Ты убедишься, что твой сын — победитель. Артем».
Сошлось? Да как сказать… Однако если учесть, что мать этого «победителя» до сих пор получала от него только поздравительные открытки… Самоутверждение? Пожалуй. Ему нужно было на бумаге закрепить мысли, которые должны были укрепить дух в предстоящем разговоре… «На мой век хватит великих дел…» Да-а… Вот уж никогда не предполагал, что в нашей тихой, патриархальной Губе живут Александры Македонские… Тихо живут, незаметно, а между тем вершат великие дела!.. Как сказал Архимед? «Батя на Артема Владимировича молится: министром, говорит, будет!» Но плотник Трегубов — ладно. Ему, может, и немного надо, чтобы увидеть перед собой икону. Так ведь и Степанов на этого «победителя» молился не меньше! А это уже кое-что значит…
Несколько раз в комнату заглядывала Маша. Постоит у двери, подождет — не оторвусь ли я от папки с бумагами? И снова уходит — тихо, не мешая. Умница ты, Маша, какая ты умница, Маша… Но в последний раз все же не выдержала:
— Ты что, всю ночь решил просидеть над бумагами? А завтра с утра в командировку?
И я все понял. Поулыбался глупо, посмотрел на часы: — «Ого! Полтретьего!..», выбрался из-за стола, размял круговыми движениями локтей грудь и затекшую шею, еще поулыбался, как идиот, и наигранно-фальшиво-бодрым тоном спросил:
— Правильно. Режим надо соблюдать всегда. В любой обстановке. Спать приказано?
Маша усмехнулась уголками губ — чуть-чуть презрительно.
— Будет сделано, товарищ Маша! Спать так спать.
— Ты собрал вещи? — спросила Маша.
— А, вещи! Пара рубашек в портфель, пара носков… Какие у меня вещи, Маша?
— Ну ладно, раз так, — согласилась она. Помолчала и добавила тише: — Так ты будешь спать?
— Конечно! Завтра в девять на службу, рапорт начальству, а потом… В Шайтанку!
Маша еще постояла немного… Сегодня тени и румяна наложила на лицо мягче, незаметней, да и красная лента на месте… Почему она не красится днем? Сашки стесняется?
— Так ты будешь спать? — еще раз совсем тихим, упавшим голосом спросила Маша, бросила на меня быстрый взгляд, увидела мою идиотскую улыбку, вспыхнула, повернулась и ушла. И утром, видимо в наказание, меня не разбудила.
Минут пять я лежал, глядя в серый, едва высветленный февральским пасмурным рассветом потолок, и приводил в порядок растрепанные мысли. И через пять минут пришел к неутешительному выводу, что идти к прокурору мне пока не с чем — одни версии, сплошная фантастика, как говорит в таких случаях Волошевский. Значит, Шайтанка? Выходит, так.
Собрав рубашки и носки, набив портфель до безобразно-пузатого вида бумагами из комковских папок, я пересчитал деньги, отложил на Шайтанку, а остальное положил вместе с запиской на стол:
«Извини, Маша, я — дурак. Вернусь через две недели».
Автобус на Шайтанку отходит от рынка. Об этом я помнил. Однако раз вылез у заводоуправления — надо случай использовать. Правильно, товарищ Зайцев?
Вошел в подъезд, поднялся по деревянной, старинной лестнице и задрал голову, ибо «Указатель служебных помещений управления Верхнегубинского металлургического комбината» (все же комбината?) висел на стене довольно высоко. Кто же может помочь? В котором из этих «служебных помещений» мне можно найти квалифицированного консультанта по этой самой фабрике, что так манила и так пугала ее главного инженера? «Главный бухгалтер», «Планово-экономический отдел», «Зам. главного инженера», «Главный экономист»… Ага, вот он-то мне и нужен. Двадцать вторая комната? Отлично.
Двадцать вторая комната оказалась на первом этаже — в коридорчике-тупичке направо. Просто дверь — без «предбанника» и секретарши. Но тем не менее — «Главный экономист».
— Ба! — поднялся мне навстречу из-за стола весьма знакомый человек: отлично выглаженный темно-серый костюм, белоснежные манжеты, огромные янтарные запонки, узкое, гладко выбритое и, совершенно очевидно, надушенное лицо… — Опять по несчастному случаю? — сочувствующе улыбаясь, пожал он мне руку.
— Ба! — не очень обрадовался я. — Владимир Владимирович! Но вы ведь на профсоюзном фронте?
— Был, дорогой товарищ следователь… Простите, ваше имя-отчество? Я, к сожалению, не обладаю такой феноменальной памятью, как вы…
Помог раздеться, усадил в модное, вальяжное кресло, предложил закурить, чиркнул зажигалкой… Очаровательный человек! И чего это мы с ним раньше цапались?
— Значит, Владимир Владимирович, вы теперь главный экономист? А по какому случаю?
— По несчастному. — Островников рассмеялся. — Я ведь, Валентин Александрович, по образованию экономист. А в профком меня выбрали… — Он хмыкнул — не мог найти нужного слова. — Выбрали совсем неожиданно.
— И, вкусив прелесть обязанностей «зама» по несчастным случаям, — подхватил я его несколько игривый тон, — вы быстренько вспомнили о своей основной профессии?
— А вы знаете, кто мне помог в этом?
— Конечно, я. Частное определение суда по делу инженера Зорянкина произвело впечатление разорвавшейся бомбы, и вы моментально заявили о личной контузии. Это хотели сказать?
— Ха-ха-ха… А вы, выходит, еще не потеряли прежнего чувства юмора? Странно, на такой работе и не растерять…
— А вы, выходит, отвечая за несчастные случаи, не растеряли свои экономические знания?
— Что вы! Просто времена другие. Экономическая реформа, материальное стимулирование…
— Рентабельность, прибыль… Кстати, Владимир Владимирович, входя в заводоуправление, я прочел, что вы являетесь главным экономистом комбината?
— О! Это старая вывеска. Пора давно уже сменить.
— Вот как? Но рудник-то пока функционирует?
— Да как вам сказать… Формально рудника нет уже больше года.
— А фактически под видом рудника процветает фабрика сухих красок?
— Хм… — улыбнулся Островников. — А вы неплохо