Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

XII

Ну и потрепала мне нервы эта проклятая Шайтанка! Две недели, пока я распутывал шайтанские взаимоотношения и претензии — как иначе понять, кто кого избил и почему? — весь поселок гудел, словно растревоженный улей, а участковый — пожилой лейтенант, сам в прошлом шайтанец — нудно уговаривал меня плюнуть на обе «хулиганки»:

— Как подрались — так и помирились. Вы своими допросами и очными ставками опять доведете их до состояния военных действий. Я ж их знаю. Пока он сидит тут на допросе — говорит одно. А вышел на улицу — рассказывает совсем другое. А как иначе? А говори он и на улице, что на допросе, — убить ведь могут. Знаете, какой тут народ? Дикий, лесной. Леспромхоз — это надо тоже учитывать. Им что деревья валить, что людей — одна могила…

— Что вы мне морочите голову этой могилой? — кипятился я от этих дурацких шуточек участкового, хотя в душе и понимал, как лейтенант недалек от истины: круговая порука! Сегодня свидетель тебе заявляет, что Трофимчук с жердью гонялся за Оболоньевым, а завтра не моргнув глазом утверждает обратное — с жердью как раз был Оболоньев, а не Трофимчук. А когда я этому горе-свидетелю сую под нос им же подписанный протокол, где все наоборот, он опять не моргнув глазом начинает разводить турусы на колесах о том, что, видите ли, он был «выпимши», а потому мог перепутать не только Оболоньева с Трофимчуком, но и самого Трофимчука с сидоровой козой.

С «хулиганками» я все же разобрался. С горем пополам, но разобрался. А вот что касается хищения зерна… Прав был Волошевский — даже не выезжая на место происшествия: склока, а не хищение. Три дня ревизионная комиссия у подозреваемой Варьки Середкиной, кладовщицы заготпункта, перевешивала на складе зерно, то самое, часть которого, чуть ли не целую тонну, как утверждает заявление бухгалтера леспромхоза, она вывезла в Верхнюю Губу, на рынок, — и что же? Принесли мне подписанный всеми тремя членами ревизионной комиссии акт, где черным по белому написано, что у Варьки Середкиной ревизия обнаружила два центнера… излишков. Но не пшеницы, а ячменя. А когда я попытался выяснить, откуда на складе взялись эти излишки, то Варька, обругав ревизионную комиссию последними словами, заявила, что никакие это не излишки, а ее собственный ячмень, который она осенью прикупила для кур, но который, поскольку у нее собственного амбара нет, свезла в заготпунктовский.

Верить, конечно, нужно акту, но бухгалтер, мужик почти не пьющий, клятвенно уверяет, что сам, собственными глазами, видел Варьку с мешками пшеницы на рынке в Верхней Губе. А Варька, в свою очередь, не менее искренне клянется, что бухгалтер ее оговорил, так как «виды на меня имел, весь поселок знает, а я его семиженным бугаем окрестила при народе, так как жену имеет, да алименты платит другой, да еще зенки пялит на завскладом…» А завскладом — это сама Варька Середкина.

Обалдев от допросов и очных ставок, которые лишь благодаря присутствию участкового иногда не превращались в рукопашные схватки, я возвращался в отведенную мне на постой комнатушку при конторе леспромхоза — диван, стул и лампочка над головой, — с наслаждением вытягивался по дивану от валика до валика, закуривал и погружался в изучение комковского архива.

Поразительное дело! Как пасьянс: смотришь каждую бумагу в отдельности — ничего особенного. А стоит начать их раскладывать, искать между ними связь, как начинает прорисовываться любопытнейшая картина. Чтобы понять логику мысли и поступков главного инженера Комкова, я делал так: все бумаги, которые отражали мысль, а значит, и сделанное ради рудника, — откладывал к правой руке. Правое дело. А все бумаги, которые отражали желания, — к левой. Левое дело. А потом пытался работать — сразу обеими руками. Правая рука у меня должна была писать, убеждать, рассчитывать, чертить, даже кирпичи таскать… Одним словом, делать все, что положено главному инженеру, талантливому, надо признать, главному, хоть и с дипломом техника, чтобы в отпущенный начальством и банком срок отгрохать как бы между прочим, играючи, под маркой промышленно-экспериментальной установки огромный цех. А левая? А левая рука в это время мнется, елозит, извивается, ищет всевозможные лазейки и щели, и прибирает, и прибирает… Все, что дозволено. Законом дозволено — вот в чем фокус!

Гениальная личность — знал себе цену. Знал. «Начальнику рудника Верхнегубинского комбината т. Степанову В. В. Заявление. В связи с тем, что за последний год по выпуску сухих красок объем работы возрос почти в два раза, а также в связи с предстоящим в следующем году пуском участка густотертых красок, производства укрепляющих цветных добавок и кирпича считаю необходимым поставить вопрос о выделении из фонда прибыли персональной надбавки к ставке главного инженера рудника в размере 100 руб. Комков». Хм… Выходит, юный циник, патологоанатом, не так уж был далек от истины, когда говорил о персональной ставке Комкова?

Конечно, бумаги есть бумаги. Кое-что они расскажут, но еще больше — назадают вопросов. Но тут я был даже рад, что торчу в Шайтанке. Я беспощадно эксплуатировал телефон — половину, наверное, леспромхозовского годового бюджета на телефонные переговоры я извел за эти две недели. Но не жалел: должен же леспромхоз чем-то компенсировать мне адские страдания на очных ставках его работников!

Я звонил начальнику рудника Степанову чуть не каждый день, вызывал на переговоры Тасю Сердюк… виноват — Комкову. Наконец, я раз пять разговаривал с комиссаром Рутько, причем в ночные часы — иначе не поймаешь, уточняя детали протокола допроса. Но мне так нужно было кое-что уточнить у командира, у Пузанева… А о бухгалтере рудника, Коваленковой, и говорить нечего.

Однажды я все же рискнул — попросил соединить с заводской больницей, где лежали они оба: Пузанев и Коваленкова. На что я надеялся — черт его знает! Может, какой-нибудь телефон у них там есть в ординаторской? М-да… «Главврач слушает! Кто спрашивает?» — «Здравствуйте, Вера Петровна.