В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик
— Ишь ты что, шельма, делаить! Мозга за мозгу, тоись как веревку, закручиваить. В узлы да узелочки так и завязываить.
А младший Ганин вдруг стукнул по столу локтем и сказал, багровея:
— Послушайте, вы!
— Подожди, Аркадий, — приостановил сына Денис Денисович. Встал, тяжело упираясь руками в стол. И все-таки я требую ваши фактические доказательства, гражданин Почушкин, любви ко мне! Выкладывайте, и немедля! Я в такие шуточки не люблю шутить. Никто не просил вас объясняться в любви. А уж раз объяснились — доказывайте!
Встал и Почушкин. Лицо его, туго обтянутое тонкой бесцветной кожей, стало будто прозрачным, в глазах и страдание и вызов.
— Бог есть любовь! Возлюби господа бога твоего всем сердцем твоим, всею душою твоею и всем разумением твоим. Вот наша первая заповедь. А вот вторая: возлюби ближнего твоего, как самого себя... Вы не знаете радости беспредельной любви к богу и потому не можете понять, насколько тем самым предопределена моя любовь ко всем людям, значит, и к вам, Денис Денисович.
Старик Ганин, было приготовившийся наконец к настоящей схватке, разочарованно крякнул, покачал иронически головой:
— Эх, ушел от меня куда-то в туман, гражданин Почушкин. Сплошная неосязаемость. А я так хотел столкнуться, чтоб аж искры посыпались! Когда увидел вас, честно скажу, обрадовался. Знаю же — умный, хитрый, языкатый!
— Не в том утешение ищете, Денис Денисович, — заметно успокоившись, сказал Почушкин и снова присел на стул.
— А я не ищу утешения, гражданин Почушкин! — Старик Ганин уперся в плечо Авдонина, потом вдруг запустил пятерню в его рыжие космы. — Вот вы этому человеку мозги набекрень сворачиваете. Вера в светлую идею Надежды Ивановны, видите ли, дар божий! — Вдруг повернулся к Браташу всем корпусом, наклонился к нему: — А ну скажи, товарищ писатель, какие там есть еще охотники под идеи наши с камнем за пазухой подлаживаться! Переиначить, перекрасить мечтают. Из красного в розовое. А из розового в какое, товарищ Браташ? В серо-буро-малиновое? Они что, товарищ Браташ, ждут, чтоб я, Денис Ганин, пошел к ним по мосточку, который наводят их саперы по идейной части?
— Есть, есть такие саперы, — сказал Браташ.
— Так ни черта не выйдет! У нас имеется динамит, чтобы те мосты — в пух и прах шандарахнуть!
Браташ смотрел на старика Ганина, не просто взъерошенного, а взметенного, вздыбленного, и чувствовал, что все, кто был здесь, даже Почушкин, не могут отвести от него взгляда.
* * *
Браташа увел к себе домой Авдонин, а Денис Денисович заночевал в доме Калинкиной. Не спится отцу и сыну Ганиным, лежат на раскладушках бок о бок.
— Не мое дело дознаваться, как вышло, что живешь ты под одной крышей с этой женщиной. — Денис Денисович негромко прокашлялся, чтоб легче было еще приглушать голос. — Одно скажу... Надежда Ивановна — человек души необыкновенной, и если ты хоть немножко о том догадываешься...
— Догадываюсь, батя, получше тебя.
— Ну, ну, не сердись. Я к тому, чтоб ты ненароком...
— Не надо, батя, предупреждений. Ты думаешь, не понимаю, чем ей обязан? Она честь свою под удар поставила. Все гадаю, ради чего она пошла на это? Меня спасает? Бывают такие люди, особенно среди женщин. Поставит себе целью спасти человека и, как одержимая, живет этим. Но так чаще бывает, если больше жить нечем.
— Ты только не оступись...
— Не оступлюсь. Вот увидишь, хоть и лета не те, а на заочный пойду, выбьюсь в инженеры...
Денис Денисович повернулся на бок, чтоб лучше видеть сына. Хорошо бы сейчас вот так и уснуть с думой о возможном крутом переломе в судьбе Аркадия. Но тот еще далеко не выговорился, и старик не стал его останавливать.
— Жизнь — она, батя, штука сложная. Вот пройдет годок, другой, третий... Аркадий Ганин станет инженером. А Соколов, глядишь, и полетел вниз со своей неожиданной высоты...
— Ты мне брось! Это нехорошее что-то бурчит в тебе, очень нехорошее. Избавляться надо.
— Почти как баптист, за грехи мораль читаешь. Я же так, к примеру. Кстати, ответь откровенно: неужели из Соколова первый секретарь обкома получается? Никак не могу представить. Буянов и Соколов. Да Буянов — это же был зубр! А Соколов...
— Что ты взъелся на него? Ну было между вами тяжкое в личном, было...
— Пока это, батя, еще не позади. Неизвестно, какой из меня черт выпрет. Может, наступит минута, все брошу и пойду выламывать дверь в городской квартире Светланы. Однажды уже выламывал. Такая уж, видно, порода ганинская.
— Не пойдешь, — почему-то очень уверенно сказал Денис Денисович. — Гордость не позволит. Вот она в чем, порода ганинская. Думается мне... есть еще у тебя гордость эта, есть.
Аркадий долго молчал, потом спросил:
— Что же ты на мой главный вопрос не отвечаешь?
— На какой такой главный?
— О Соколове...
— Вот заладил.
— Хочу понять принципиально. Буянов, конечно, был зубр. Не только ум, душа широкая была у него. Умел гореть, искры сыпались. А разлюбезный твой Соколов... не фигура.
Денис Денисович опустил ноги на пол, уселся на раскладушке.
— Ну да, тебе фигуру подай. — Старик приосанился, изображая монумент. — Артиста подай. Ты сам на посту высоком любил будто со сцены себя... Э, чего это мы затеяли, опять черт-те куда заберемся, еще поругаемся.
— Не поругаемся. Давай, батя, давай откровенно. Выговориться надо. Уж раз завелись...
— Завелись, это верно. А Соколов что... Чего нет в нем, того нет — артиста с погорелого театра. Терпеть не могу, когда лицо руководящее все время... эти самые... мостки под собой чувствует.
— Подмостки, батя, это называется. Театральные подмостки.
— Они, они самые. В кабинете ли своем сидит, за трибуной ли стоит, в поле с народом разговаривает — всюду под ним мостки, чтоб выше самого себя быть, солиднее, пошире в плечах, грудью покрепче, голосом погромче.
— Ты про кого, батя?
— Про тебя. Если знать хочешь, у тебя красование это было особенно заметно. А люди не любят, когда перед ними выкрасовываются, за тыщу верст чуют. Ты покажи высоту свою от одной отметки со мной — от земли, а не карабкайся на мостки.
— На подмостки.