Владан Десница - Зимние каникулы

Теперь она ласково бессильной улыбкой улыбалась Лине, которая, исходя слезами, кончиками пальцев посылала Капелюшечке воздушные поцелуи, не переходя какой-то воображаемой линии и перегибаясь, точно перед нею была невидимая балконная решетка.

На голову девочки надели розовый чепчик, немного перетянув его на поврежденную щеку, куда переложили и прядки волос, а головку повернули почти в профиль, чтобы видна была только целая щечка. Одеяльце закрывало ребенка до самого подбородка. Альдо и Бепица тихо перешептывались в углу, а потом, ступая на цыпочках, перешли на другую сторону, откуда можно было разглядеть поврежденную щечку. На их осторожно исполненный маневр, кажется, обратила внимание только шьора Тереза, ибо она предостерегла их взглядом; они поникли и присоединились к Лине.

В эту передышку, в один из моментов своего ужасающего спокойствия, Лизетта заметила, что Анита и шьор Карло впервые обращаются друг к другу на «ты». Однако она этому не удивилась. Более того, слегка улыбнулась — ей казалось столь естественным, что в этот день люди называют друг друга на «ты», ибо в несчастье все чувствуют себя братьями…

Мозг ее медленно затуманивался, как случилось однажды в первое время ее знакомства с Эрнесто, когда на какой-то танцульке она выпила бокал шампанского и болтала всякий забавный вздор, над которым они оба смеялись… Веки ее постепенно смыкались. Анита сделала знак мужчинам, и они осторожно выбрались из комнаты, уводя с собой Эрнесто. Последними удалились Лина с Альдо и Бепицей. Три женщины остались возле Лизетты.

Мужчины расположились у очага. Стали сворачивать цигарки, закуривать. Эрнесто, опершись локтями о колени, обхватил голову ладонями. Штанины его еще были зажаты прищепками, как сошел с велосипеда. В его оцепеневшее сознание не проникало ничто из того, что вокруг происходило и говорилось.

Ичан, услыхав о беде, мгновенно сбросил с себя фартук, в котором работал у Петрины, и, все кинув, полетел домой. Новость мгновенно прочистила его голову; только в коленях заметна была дрожь. Он сидел на приступке очага и медленно качал головой.

— Никогда не доводилось мне слышать, чтобы свинья могла сожрать ребенка! — через плечо негромко сказал ему шьор Карло, сидевший к нему ближе других.

— Эх, да еще как, сударь мой! Чего далеко ходить, в прошлом году у Марко Млинара дитенка поела, и какого парня!.. Если же припомнить всех ребят в наших селах, которых свиньи сожрали на моей памяти, ей-богу, целая рота б оказалась!.. — Он помолчал, продолжая качать головой.

— Если б вы знали, сколько раз в своей жизни, мама родная, жалел я, что и меня не сожрали, пока мальцом был! Никаких бед бы не узнал — ни болезней, ни голода, ни войны, ни мора, никаких иных печалей…

Беззвучно, точно домовой, старая Вайка подобралась к перегородке, отделявшей жилье Доннеров, и, не отворяя двери, произнесла шепеляво:

— Милая, молочка топленого хочешь?

Ответа не было. Должно быть, Лизетта уснула, а хранительницы не осмелились ее будить. Проявленная ласка растворилась в пустоте. Вайка отползла туда, откуда выбралась.

Разговор оборвался. Ичан подумал, что надо бы его оживить.

— А я все судил: будем живы-здоровы, на Йована найдется и для нее сладенькое! Эх, что человек может знать? Мы рассчитываем: и ей доведется от него отведать, хоть малость малую, а тут на́ тебе, вишь как вышло!

Он встал и вышел кормить скотину.

— Dio mio, che condizioni! I vive proprio come le bestie![100] — вздохнул шьор Карло.

— Eno i xe altro che bestie![101] — заметил Нарциссо Голоб.

— Perché i xe bestie?[102] — спросил с детской заинтересованностью слабоумный Бепица, потянув за рукав отца. Перед его взором ожили забавные картинки из книжки «Веселые животные»: лис в высоких воротничках и с дирижерской палочкой, слоны в пестрых купальный трусиках, несущие яичко в деревянной ложке…

— Papà, ma perché i xe bestie?[103]

— Perché cosi Iddio li ga creà![104] — раздумчиво, с глубокой убежденностью произнес шьор Карло.

— Ah, ’sto vostro Dio, ’sto vostro Dio!..[105] — возмущенно воскликнул Эрнесто, который постепенно возвращался к действительности и уже сумел уловить последнюю фразу.

Стемнело. Ичану во дворе попалась Вайка, считавшая кур. В калитку заглянули ребятишки, с любопытством вытягивая шеи.

— Бабушка, а бабушка, — одолевали они старуху, — какая ребенка сожрала — вот эта или вон та?

— Прочь отсюда, ну-ка домой, мама заругает!

— А вы скажите, какая, он или она?

— Ну он, он, боров! — сдалась старуха, желая только поскорее от них избавиться. — Марш по домам!

Ичан вынес из дому мерку, до половины наполненную кукурузой, и пошел к закуту. Мигуд встретил его кротким похрюкиваньем. Ичан оттолкнул его ногой.

— Пошел вон, мало тебе? — И высыпал свинье содержимое.

Мигуд поднял на него глаза, снизу, чуть исподлобья, и во взгляде его было что-то очень грустное и укоризненное. Потом опустил морду и скромно, от самого края стал прихватывать зерна, сперва те из них, что откатились в сторонку.

Ичан подождал, пока свинья все подъела, и вышел, задвинув засов. Скрип проржавевшего металла разнесся в безмолвной ночи визгом обиженного щенка. Усталость от событий минувшего дня и выпитого одолела Ичана. Он направился к «куче» под шелковицей. Небо было усыпано звездами, абсолютно чистое, без единого облачка, оно излучало ровный свет и лишь в одной стороне было более ярким от россыпи Млечного Пути. Безмолвная голубизна заливала уснувший двор; и только окошко душной горницы, где собрались горожане, — желтый четырехугольник — было само по себе, немое, обособленное от этой безмятежной ночи. В тишине ее слышно было, как журчала Ичанова влага. Задрав голову, он посмотрел вверх.

— Прояснилось, — сказал самому себе. — Пахать хорошо.

Из села доносился собачий лай, равномерный и звучный, ничем не вызванный, беспричинный, как песня. И от этого лая словно бы становилась более чистой небесная синь и раздвигались пределы пространства. У кого-то хрустнул плетень, послышалось горловое блеяние немой Савы. Сквозь голые ветки шелковичного дерева смотрел Ичан в голубое небо и покачивался на месте, хмельной и усталый; под мышкой у него была пустая мерка — мрачная дыра, зиявшая тьмою словно только для того, чтобы пугать маленькие звезды…

1950

Кадетский корпус (нем.). — Здесь и далее примечания переводчиков.

В названии парадоксально сочетаются значения двух слов: «бунар» (сербскохорв.) — «колодец» и «буна» — «мятеж».

Опанчар — сапожник, шьющий опанки (крестьянскую обувь из сыромятной кожи).

Жупан — католический церковнослужитель, священник.

Дрина — река в Югославии.

Здесь игра слов: «доколица» (сербскохорв.) — «провинция», «двоколица» — «двуколка».

Имеется в виду эпическая поэма хорватского поэта И. Мажуранича (1814—1890) «Смерть Смаила аги Ченгича».

«Драва» — самые дешевые, очень крепкие сигареты.

Ражничи — кусочки ягнятины, поджаренные на жаровне.

Гайда — народный инструмент наподобие волынки.

Фра — сокр. от «фратер» (лат.) — католический священник.

Лебедь (сербскохорв.).

Видимость (лат.).

Добрый день! Добрый вечер! К вашим услугам, господин хороший! Как вы поживаете? Что вы говорите? (искаж. итал.)

Семь-семь-семь-семь, семнадцать-двадцать три (искаж. итал.).

Итальянское ругательство (искаж.).

Колач — домашнее печенье.

Кафана — кофейня.

Парижская лазурь (нем.).

Берлинская лазурь (франц.).

Боже мой, боже мой! (итал.)

Прекрасный денек! (итал.)

Жаль! Красивое животное! (итал.)