Нигилист-невидимка - Юрий Фёдорович Гаврюченков
– Предлагаю молиться виселице. В современном мире от неё пользы не меньше, чем в античном мире от креста.
– Тогда следует начать с гильотины, – предложил Савинков.
– Гильотина у нас не в ходу. А тебе что нравится, Антоша?
– Плаха, – глуховато промолвил Воглев.
– Представляете, Россия и все молятся виселице? – резвилась барышня. – Написать бы такой роман… Кто напишет? Вы, Ропшин?
– Я не писатель. Так, балуюсь, – стушевался Савинков.
– А ты, Антон, напишешь роман «Плаха»?
– Ежов пусть пишет, у него талант ко всякой подлости, – Воглев настороженно поглядывал на собеседницу.
– А ты, бездарь?
– Ага, я бездарь! – вскинулся Воглев. – Вы все считаете меня бездарью, а я… я вам… техника не предаст!
– Ну, что вы, Антон, на себя наговариваете, право, – мягко твердила ему графиня, и тем действительно успокоила было, как Зальцберг перебила её:
– Тебе пора вылезти из подвала! Пойти в народ, заняться делом. Сидишь в своей норе как бирюк.
– Я внизу при деле. Отлучаться для праздных гулянок не могу по причине сугубой занятости, – сдержанно рычал Воглев.
На него жалко было смотреть. Савинков подмигнул барышне из Питера и изящно размежевал беседу:
– Пару лет назад читал роман Уэллса «Хроноплан», привезли товарищи из Ковно, где он вышел в переводе отдельною брошюрой. Там англичанин проникал в будущее и видел лондонское общество того времени.
– Уэлльс? – с акцентом произнесла барышня. – Англичанин?
– Англичанин, – подтвердила Аполлинария Львовна, по всей вероятности, знавшая его сочинения.
– Да уж, не русский! – воскликнула Ада с презрительной усмешкой.
– Сын младшего садовника и горничной, – бесхитростно сказала графиня, и всем за столом сделалось как-то ясно, что шанса быть представленным ей у английского писателя в жизни не появилось бы.
Савинков элегантно откинулся на спинку стула и продолжил:
– В мире, куда путешественник во времени изволил прибыть через восемьсот тысяч лет, не сходя с места, его встретили чахоточные красавцы и красавицы четырёх футов ростом. Они были как дети и питались фруктами. Земля превратилась в цветущий сад.
– Как иначе? Это Англия! – Зальцберг оказалась совершенно покорена.
– Золотой век, как Уэллс его называет. Вначале попаданец счёл, будто оказался в коммунизме, но при ближайшем рассмотрении обнаружил, что это, скорее, социализм.
– Коммунизм в Британии не наступил? – хрюкнул Воглев.
– Судя по рассказу хронопланиста, имел место социализм английской закваски.
– Через восемьсот тысяч лет… Крепка была королевская власть!
– Продолжайте, Ропшин, не обращайте внимания, – ввернула Ада. – Такая придирчивость у Антона от сидячего образа жизни. Подвижные люди менее косные.
Она делала всё, чтобы ужалить Воглева.
– Так вот, про верхних, – от этих слов Воглев насторожился. – Эти люди, которых встретил английский попаданец, были во всём как дети. Они не отличались умом, у них не было сострадания к ближнему, они даже не ведали, откуда берётся их вегетарианская еда на столе и одежда.
– Прямо как наши либералы, – Воглев хмыкнул.
Савинков счёл необходимым прояснить:
– Они называли себя «элои».
– Что? Элои? От Элохим? – встрепенулась Зальцберг.
– Просто элои.
– Евреи?
– Нет, элои – это англичане. И были морлоки.
– Евреи?!
– Морлоки тоже англичане, только другой породы, – терпеливо пояснил Савинков. – Это были британские рабочие, которые жили под землёй. Там у них имелись цеха и машины. Нижние производили для верхних вещи, по ночам собирали плоды и подкидывали во дворцы, стоящие по всему Лондону.
– А верхние что делали? – заинтересовался Воглев.
– Верхние наслаждались бытием. Купались в неге и роскоши.
– И вы называете это социализмом? – воскликнула Ада.
– Типичная аристократия, – добавил Воглев.
Графиня Морозова-Высоцкая многозначительно улыбнулась, поставила на скатерть согнутую в локте ручку и оперлась подбородком на тыльную сторону кисти в позе благостного предвкушения.
– Такова была выродившаяся британская аристократия, изнеженная, глупая, слабая, – продолжил Савинков. – Уэллс утверждает, что лишь от грубости нашего века, управляемого физической силою, происходят мужественность и женственность, необходимые для укрепления семейных уз. У лондонских элоев и семьи-то, в распространённом понимании, не было, сплошной промискуитет. В Лондоне того года от Рождества Христова не оказалось ни религии, ни верховной власти, ни аппарата принуждения. Всем управляла добрая воля. Своего рода утопический Эдем.
– Бред! – сказал Воглев.
– Зачем тогда на них работали… нижние? – удивилась Ада.
– Согласно инстинктивной привычке. Она сформировалась за прошедшее время. Уэллс объясняет это на примере пролетариата Уэст-Энда, который и в наши дни не видит солнца, всю жизнь проводя в фабрично-заводских катакомбах. Сложившийся порядок привёл к полнейшему разделению англичан на верхних и нижних. Обе породы существовали бок о бок, не смешиваясь и не задумываясь о причинах и следствиях, будто зверьки. Положение устраивало всех.
– Не верю! – воскликнула Ада.
– Вековая стабильность приводит к слабости, утверждает Герберт Уэллс, – пожал плечами революционер. – Морлоки в подземельях дожили до того, что боялись света дня. По ночам они поднимались на поверхность, как вороватые слуги прокрадывались во дворцы, мыли посуду, оставляли еду а, уходя, прихватывали с собой немного сонных элоев.
– Зачем? – удивилась Ада.
– Лондонский пролетариат удовлетворял свои вкусы плотью аристократии. Нижние ели верхних.
– Так! – Воглев смачно опустил кулак возле тарелки, которая подпрыгнула и трагически звякнула.
– Не верю! – горячо повторила Ада. – Ни во что не поверю. Что ж это за люди-то такие?
– Англичане…
– Вот это по-нашему, – одобрил Воглев. – Пусть знают, на что способен рабочий класс.
– И это всё? – упавшим голосом спросила Зальцберг.
– Вам мало?
– Мне? – ответила вопросом на вопрос Ада. – А англичанам мало? Уэллсу мало?
– Уэллсу достаточно.
– Отвратительно, – передёрнула плечами барышня из Питера, впечатлённая пересказом «Хроноплана» сбежавшим из ссылки агитатором.
– Такова природа британского писателя. Грубость примитивного века препятствует вырождению.
– Писатель Уэллс ничего не смыслит в социализме, – с достоинством заявила Зальцберг. – Я и то лучше понимаю, что сознательный рабочий-социалист ни за что бы не стал прокрадываться в чьи-то дворцы по ночам, а пришёл бы с винтовкой и занял по праву. Уэллс описывает анархию чистой воды, без государства, без власти. Две породы людей, живущих инстинктами…
– Это английский социализм, – напомнил Савинков.
– Не верю. Надо не так. Надо бороться за права рабочего класса. Тогда пролетариату не придётся есть эксплуататоров. Если свергнуть угнетателей и утвердить гегемонию пролетариата, не будет эксплуататоров и не придётся никого есть.