Нигилист-невидимка - Юрий Фёдорович Гаврюченков

– Что ж, если на то воля Уэллса, – пожал плечами Савинков, понимая, что смотрится несуразно, но желая сгладить ситуацию. – В Великобритании его фантазии обрели значительную популярность, но это вовсе не значит, что они всецело применимы к России, да и вообще носят возможность воплощения где бы то ни было. Некоторые властители дум, оказавшись увенчаны лаврами, разлюбливают думать и предпочитают мечтать.

– Ропшин, признайтесь, что вещицу «Хроноплан» вы только что выдумали? – проворковала Ада Зальцберг.

«Мягко стелет, да жёстко будет спать», – приготовился тот.

– Мне Ежов о вас рассказывал, ха-ха-ха-ха! – Ада засмеялась, запрокидывая голову.

Почему-то при упоминании Ежова стремительно мрачнел Воглев. «О ней и о Вульфе, – сообразил Савинков. – Определённо, влюблён».

– Что же, позвольте узнать?

– Что вы хороший товарищ и никакущий писатель.

Услышав типично ежовское словцо, Савинков безоглядно поверил ей.

– Никакущенький. «Хроноплан» про попаданца вы сотворить не смогли бы. Потому я вас не осуждаю.

«Он разболтал про ссылку и побег? – Савинков беспокойно бегал глазами по мелким предметам, опасаясь смотреть Аде в лицо, чтобы не выдать волнения. – Рассказал или нет?» Но расспрашивать было неуместно, чтобы не раскрывать тем самым тайну, и выяснение пришлось отложить до встречи с Ежовым.

– Да-с, не Уэллс, – признал Савинков.

– Не думайте, я не со зла, – подарила улыбку Ада, демонстративно игнорируя Воглева, который сидел как оплёванный. – Просто есть человечину и запивать её кровью, как это делали морлоки, нормальным людям в голову не придёт, ведь так?

– Это должно быть противно самой гуманистической природе человека, – согласился Савинков.

– Пусть даже это подаётся под видом белого хлеба и красного вина.

«Вот куда ты клонишь, голубушка», – Савинков относился к атеистам с той большей неприязнью, поскольку считал отринувших самое святое также не лишёнными возможности предать и его лично в руки полиции, случись им необходимость отречься.

– Церковь полезна, – он старался говорить с атеисткой на языке прагматизма. – Она соединяет разрозненные народы в единое царство во Христе.

– Бывала я в храмах, – тоном видавшего виды человека заявила Зальцберг. – В православном, и в лютеранском, и в католическом. Их в Питере на каждом углу понапихано. В них нет жизни. Какие-то снулые попы, прихожане с постными лицами, все эти христосы на крестосах пучками свисают, свечки чадят. Взяла бы эту погань и выкинула, а взамест завезла книжек и устроила публичную библиотеку.

– Вы так яростно выражаете протест, что в нём чувствуется скрытая симпатия, – контратаковал Савинков, пережив этот накат ада.

Зальцберг вспыхнула.

– Кто? Я? Симпатизирую? Да что вы говорите! – она всплеснула руками.

– Сейчас не каменный век, чтобы поклоняться идолам, – встрял Воглев, тщась из последних сил угодить своей пассии.

Ада Зальцберг презрительно и самодовольно посмотрела на него.

– А ты кому служишь?

– Я служу делу народного освобождения, – отрапортовал Воглев и потупился.

– Что-то не заметила! – Ада вскинула голову, сощурила глаза и облила презрительным взглядом из щёлочек. – Ты сидишь и ничего не делаешь, а мы придём и поставим на Красной площади бронзовый памятник Наполеону!

Брови графини взлетели в стороны и вверх, но сама она не проронила ни звука.

– Кому? – изумился Савинков.

– Наполеону Буонапарте!

– Зачем?

– Чтобы ходили каяться! Чтобы помнили вину перед французским народом. В то время, как во Франции была и Парижская коммуна, и Термидор, и Восемнадцатое брюмера, и Генеральные Штаты, и Директория, Россия не вылезала из болота монархии. Русский народ надо встряхнуть! Иначе вместо Парижской коммуны в России наступит английский социализм с вырождением и морлоками. Милосердие – тормоз прогресса!

У Савинкова бешено застучало сердце. Ада Зальцберг была прекрасным агитатором. Ему пришла в голову идея.

– Ведь верно, Наполеон! – впервые с вологодского поезда он ощущал такой подъём и скорость движения мысли. – Поставить памятник Буонапар-ту за казённый счёт на Красной площади, да чтобы при открытии присутствовали министры. Нет лучше способа рассорить единый народ, чем заставлять его мириться с очевидным врагом. При этом следует каждый год проводить шутовские баталии на Бородинском поле, с ряжеными под русских и французов, чтобы раскол определился вернее.

– Право же, русский народ такого обращения не заслужил, – сказала графиня.

– Пока народ не передерётся сам с собой по-настоящему, иное общество в России построить невозможно, – стояла на своём Зальцберг.

Савинков был осенён светом истины, исходившим из барышни-агитатора.

– Нам дана власть – острый меч, – сказал Савинков, скулы его покраснели.

«Хорош!» – судя по вспыхнувшим глазам, подумала Зальцберг.

– Мне было бы стыдно жить без борьбы, – сказала она.

– И всё? – спросил Савинков.

– Разве этого мало?

– Хэх, – откашлялся Воглев. – Больше… Ада, – в глазах его загорелись огоньки подозрительности. – Надо не болтать, а делать, чтобы такого не вышло.

– К чему это?

– Смотрю, хорошо сидим. Галдят и спорят, как рассорить русский народ. Да кто?…

– Антон Аркадьевич! – с укоризной воскликнул Савинков.

– Как смело, как свежо! – фыркнула Зальцберг.

Воглев смотрел на них с тупой враждебностью, долго, неподвижно. В глазах плескалась тёмная ярость. Заметно сдерживался, тщательно обдумывал рвущееся наружу, чтобы лишним словом не выдать тайну, знать которую не посвящённой в секреты «нижних» было нельзя.

– Если вы против, то я за! – прорычал он. – Довольно яйца высиживать… Действовать надо? Действовать буду! – он обратился к графине. – Я готов принять… процедуру. Что ж! Я годен, я готов.

Его бессвязные речи ввергли в недоумение Савинкова и Аду, однако Аполлинария Львовна побледнела.

– К чему такая спешка?

Воглев заново собрался с мыслями.

– Всё. Хватит ждать. Довольно ко всему прочему мы времени потеряли. Скоро некому будет… и без этих справимся, – он встал из-за стола. – Как-то так. Решайтесь сами. Я – вниз!

Он с громом сдвинул стул и, грузно ступая, вышел.

– Excusez-moi[7], графиня, – не стесняясь Ады, которая не владела французским языком, в чём Савинков был уверен, спросил он, ибо экстремальный момент был тому извинителен. – Que dit-il?[8]

– Apr s[9], – быстро ответила Аполлинария Львовна.

Она бросила короткий испуганный взгляд на дверь, через которую вышел Воглев.

– Дикий мужчина! – вздохнула Ада Зальцберг.

Роман Родионович Раскольников сидел привязанный к стулу в комнате 101 и кривлялся как бес. Перед столом с пыточным инструментом расположился Порфирий Петрович, а ротмистр Анненский стоял вплотную к преступнику и, наклонившись к нему, зловеще расспрашивал:

– Значит, ты и есть тот топорник, который убивает учителей, приказчиков, купцов и старушек-процентщиц по всему Петербургу?

– Истинный Бог, я и есть!

– Скольких же ты своими руками порешил?

– Четырнадцать.

– Хорошо ли ты помнишь эти случаи?

– Помню-помню!

– Тогда перечисли места, где ты совершал свои подвиги.

– Что, опять лыко да мочало, начинай всё сначала?