Нигилист-невидимка - Юрий Фёдорович Гаврюченков

Он выговаривал, словно нерадивому гимназисту. С Савинковым давно не общались в подобном тоне. Он непроизвольно поморщился. Захотелось курить, но папиросы Савинков носил в пачке, как бедный, и потому воздержался.

– Скажите, а вы не читали отзыв Горького на мой рассказ? Он был в «Курьере» напечатан вместе с рецензией на Ремизова.

– Я помню рецензию, – ответил учитель. – Я выписываю «Курьер».

– Вот бы достать.

– К сожалению, у меня в доме газета расходуется на насущные нужды и потому не залеживается. Вы сходите на заседание кружка критиков «Белые ночи», они сейчас собираются в книжной лавке на Гороховой тридцать три. Возможно, у кого-то сохранился номер газеты. Тщеславные зоилы обожают возводить хулу на демонов старшего чина, тужась доказать своей лиге, что не только на Солнце, но и на Уране бывают пятна.

Молодой сочинитель посмотрел на пристаркова-того, но совсем не в возрасте литератора с каким-то насмешливым сожалением.

– Разве литературные объединения сейчас не отдыхают? – спросил он.

– Критики никогда не отдыхают, иначе их переполнит яд и они околеют в своём соку. Кроме того, сентябрь наступил. Начались занятия не только у школяров, но и в кружке. Сходите, у Горнфельда заседания по четвергам.

Савинков хотел узнать, кого там лучше спрашивать насчёт “Курьера”, но вспомнил пристрастие Те-терникова к язвительным речам и его реноме любителя злословия, устоявшееся после смерти жены, и вежливо перевёл беседу в другое русло.

– Я был в отъезде, – Савинков деликатно откашлялся. – Выпал на непродолжительный срок из столичной жизни. Газеты до меня не добирались. Что у вас нового? Что критики?

– Что критики… Критики как всегда. Книг, ими хулимых, не читают. В основном, они воображают, что может быть написано, и по этому представлению судят.

Тетерников по природе был мнителен и обидчив. Этим следовало воспользоваться.

– Таковы всегда, – поддакнул Савинков.

– Кто из них осмеливается сам сочинять стихи или прозу, те большие бездарности, удел которых завидовать, злиться, занудствовать в критических статьях, которые они исправно создают в меру своего разумения, а мера их разумения, судя по их творениям, исправно невелика.

– А наш брат беллетрист?

Вечно усталое лицо литератора Тетерникова оживилось.

– О, слышали о поразительном дебюте Андрея Белого?

– Pardon? – сказал Савинков. – Я и о самом Белом не слышал, отстал от жизни. Кто таков?

– Да так, сын профессора Бугаева. Заведует литературным отделом в «Курьере». Выпустил в «Скорпионе» драматическую симфонию книгой. Многочисленных смысловых значений вещь, – в его голосе Савинков различил обжигающую вежливость, с какой люди, считающие себя талантливыми, говорят о безнадёжных неудачниках. – Из тиража по коммерческой цене продалось только то, что автор взял за свой счёт. Какой сюрприз издателю!

– Правда?

– Истинная правда.

– Однако же!

– Умные люди пишут о человеке, дураки – о многогранной вселенной. Чем глупее писатель, тем более глобальные вопросы ему представляется по силам решить в перерыве между бистро и табльдотом.

Савинков подумал, что Тетерникова поймать на слове и укорить будет трудно. Он прожил не слишком сытую жизнь, это отразилось на его творчестве. Тетерников писал о людях голодных и несчастных, о заморенных бедняках и происках нечистой силы. Действие всегда было камерным. Его герои не смотрели на звёзды.

– Пусть творят что хотят, – сказал Фёдор Кузьмич. – И вы творите. Когда человек хочет жить вечно, он пишет книгу. Есть и другие способы, но этот самый доступный.

– Можно сделать революцию, – сказал Савинков.

– Этот способ доступен не всем, но более прост, – не испугался Тетерников. – Ещё проще сделать как Халтурин и остаться в веках. Заменить силой бомбы силу мысли. Даю голову на отсечение, что его именем когда-нибудь назовут улицу. Народ любит большой масштаб. В истории остаются либо великие злодеи, либо великие созидатели. Есть ещё те, кто о них пишет. Они тоже остаются в веках. Этого у нас в Петербурге так и не поняли по скудости разума своего, – голосом, каким привык погонять школяров, приколотил к позорному столбу коллег литератор.

– Умно.

– Так дерзайте.

– Сначала я должен это переварить и усвоить, – молвил Савинков.

– Писать надо так, чтобы из-за текста проглянул автор, и читатель закричал от ужаса, – строгим учительским тоном заявил Фёдор Кузьмич. – Вы знакомы с Мережковскими?

– Не имел чести, – осторожно ответил Савинков.

– Вам полезно будет. Зиночка любит молодых талантливых авторов. Ей нравится вмешиваться в литературную жизнь вообще. Надо дать ей ваши рассказы. Они даже в плотной правке не нуждаются. Им потребна литобработка вплоть до полного переписывания, вот сатанесса пускай этим и занимается в охотку.

– Вы так считаете? – с грустью спросил Савинков.

– Всякий раз, когда лепишь из фекалий конфетку, чувствуешь себя Творцом. Гиппиус без ума от этого занятия.

– А вы? – подтолкнул его Савинков. – Вы же учитель по профессии, да и по призванию, надеюсь?

– А я не люблю молодых талантливых авторов, – упёрся Тетерников. – При всём их таланте молодость побеждает. Они даже на склоне лет ведут себя подобно детям, прости Господи! Вы хоть не будьте таким, Борис. Я читал ваши политические статьи. Как всякий молодой русский человек варшавского воспитания или польской крови, вы пена-видите всё косное и ратуете за прогресс, плохо представляя цену кратчайшего пути к намеченной цели. Пока что как публицист вы лучше, нежели писатель, и подозреваю, что как революционер вы лучше, чем публицист. Потому и спросил вас про яд. Хорошие истории обязательно пишутся кровью, – с назиданием сказал Тетерников. – Своей, чужой, неважно, но кровь должна быть.

– Кровь будет, – заверил Савинков.

Он поднялся.

– Мне пора.

Тетерников, не вставая, подал руку.

– Спасибо за содержательную беседу, учитель! – Савинков крепко пожал её.

Литератор поморщился.

– Ну вот, опять молодость победила, – ужалил напоследок Фёдор Кузьмич, водворяя на нос пенсне.

– А я знаю ваш секрет. Я только сейчас понял, как вам лучше убить маленького наследника.

– Как же?

– Придите домой. Дождитесь ночи. Плотно завесьте окна. Сядьте за стол и положите перед собой перо и бумагу.

– Если долго глядеть на лист белой бумаги, можно испугаться, – прошептал Тетерников, глаза широко раскрылись за стеклами пенсне.

– Вы это понимаете даже при ярком солнечном свете, – усмехнулся Савинков. – А что будет ночью… В комнате будете наедине – вы, бумага и свечка. И вы спросите у бумаги, как убить.

– Вы дьявол! – проронил Тетерников. – Я видел бесов, но вы – дьявол. Вы явились днём, не убоявшись солнца. Вы – аццкая сатана!

Савинков посмотрел на литератора с глубоким пониманием и печалью.

– Мой