Нигилист-невидимка - Юрий Фёдорович Гаврюченков

Ногинский попробовал выйти следом, но сыщик остановил его:

– Задержитесь, корнэт, нам нужно объясниться.

– Слушаю вас, – с невозмутимым видом ответил Ногинский.

Анненский толкнул дверь, и она плотно закрылась, отделив звуки в комнате от людской части. Стал громче слышен стук пружинных часов «Буре», висящих над этажеркой, крытой кружевными салфеточками, с чередой мраморных слоников на верхней полке. Александр Павлович глубоко вдохнул и проникновенным тоном сообщил:

– Наш век полон злоупотреблений и пакости. На политическом сыске держится сейчас Россия. Если уж мы падём, все эти продажные министры, подрядчики-воры, дегенераты-взяточники приведут империю к краху. И потому мы должны быть честными. Нам, жандармам, воровать нельзя. Красть никому недопустимо, это общеизвестно, но не общепринято, – в голосе великого сыщика зазвучало доброжелательное понимание. – Жандарму неприемлемо украсть, иначе он морально пресуществится в пехотного интенданта, и не сможет такая химера продолжать службу в Особом корпусе жандармов. На этом наше товарищество стояло и стоять будет!

– Когда вы так страстно рассказываете о предмете своей веры, вероятно, гораздо сильнее стараетесь убедить себя, что воспринимаете эту идею всерьёз, – начал корнет, но наткнулся на его взгляд и смолк.

Голос Анненского был твёрд, как гранит петербургской набережной:

– Всё-таки, сударь, имело бы смысл в некоторых областях соответствовать тому, что именуется правилами хорошего тона. Чай, в столичном отделении служим.

– Решительно не понимаю вас, господин ротмистр, – подбородок Ногинского дрогнул.

Тень сомнений в заявлении Платона растаяла, словно под лучами полуденного солнца.

– Сейчас нас никто не слышит, – произнёс Анненский, давая ему последний шанс исправиться. – Не желаете ли вы мне сами что-нибудь сказать?

– Нет, – Ногинский из последних сил сдерживал себя.

– Я знаю, мы не считали деньги в саквояже, но курьер точно назовёт сумму, которую ему доверили перевозить. Если содержимое саквояжа окажется меньше названного, на всех нас падёт тень подозрения. Именно этого я хочу сейчас избежать.

– Отказываюсь понимать вас, милостивый государь! – вспыхнул Ногинский.

Александр Павлович переждал накал страстей и продолжил по-отечески мягко:

– В нашей работе достаточно раз оступиться, чтобы пойти по кривой дорожке и заплутать, гонимому боязнью зашельмоваться, которой могут воспользоваться враги государства российского. Или вы уже перешли на сторону инсургентов и мне следует обращаться к вам «товарищ корнэт»?

Ногинский вскинул голову.

– Извольте привести доказательства, ротмистр! В противном случае, честь имею!

– Не частите, корнэт! – сбил с толку Анненский тем суровым тоном, каким всегда сбивает бессмыслица, изречённая заведомым авторитетом, прислушиваться к которому требует субординация. – Имеется свидетель, что вы взяли. В Департаменте я устрою вам обыск. В том случае, если деньги найдут, для вас, как для офицера, лучше будет застрелиться, чтобы кровью смыть потерю чести.

– А как вы восстановите честь, если обнаружится бездоказательность предъявленного вами обвинения?

– Тогда застрелюсь я, – спокойно ответил Анненский.

Несколько долгих мгновений, разделяемых щёлканьем часов, жандармы в упор смотрели друг на друга.

– Решайтесь, корнэт.

– Я не брал, – выплюнул Ногинский.

– Что ж, – произнёс Анненский с напускным сожалением. – Поехали в Департамент.

Корнет торопливо вытащил из кармана пачку ассигнаций.

«C’est monstrueux[14]», – подумал Анненский.

Теперь у корнета обратного хода не было. Он мог изловчиться и выкинуть деньги по дороге, но проявил трусость, глупость и отсутствие увёртливости, совершенно непростительные в понимании знаменитого сыщика для продолжения совместной оперативной работы. От такого сослуживца Александр Павлович намеревался быстро избавиться.

– Зачем вы взяли? Вы же не нуждаетесь, – с мягкой укоризной вопросил он. – Не устояли или у вас есть карточные долги?

– Нет у меня долгов, – тихо промолвил корнет.

– Тогда вам не место в наших рядах.

– Что же теперь делать?

– Путей выхода из афедрона немного. Грязны все, – Анненский буравил взглядом побледневшее от испуга лицо. – Раз вы там очутились, выбирайтесь.

– Каким же образом? – тупо спросил корнет.

– Можно через голову. Честь офицера предполагает сохранение своё путём выстрела в висок.

Корнет гулко сглотнул.

Александр Павлович недовольно, свирепо, но в то же время грустно и с пренебрежением посмотрел на него и продолжил:

– Как средство избегнуть этого печального способа, могу предложить вам другой путь.

– Через что? – голос корнета дрогнул.

– Подайте рапорт о переводе в Кострому.

«Из столицы?!» – прочёл он во взгляде Ногинского и прикончил виновника, чтобы у того не возникало впредь подобных мыслей:

– Это в лучшем случае, которого, между нами говоря, может и не представиться.

– А есть другие пути из афедрона?

– В Крыжополь или в Бобруйск. Но лично я предпочёл бы им выстрел в сердце.

Из парадного подъезда доходного дома на Малом проспекте вышли и сели в экипаж дюжий вахмистр с тяжёлым саквояжем, хищный сыщик в штатском и бледный призрак жандармского корнета. Слуга сел рядом с хозяином, а дискредитированный Ногинский поместился в уголке сиденья напротив. Филер, выступавший за кучера, шевельнул поводьями. Коляска тронулась и постучала по мостовой на Фонтанку.

Только что по причине деятельности одинокой обеспеченной женщины петербургскому отделению Особого корпуса жандармов был нанесён кадровый ущерб.

Савинков поклялся не ходить к жене, однако не зарекался с нею видеться.

Чем более отдалялся он от Озерков, тем меньше оставалось в нём робкого юриста, притеснённого полицейским преследованием, пуганного притязаниями пьяных пролетариев, позже подавленных побоями пары приятелей (пусть после победы правозащитника попустило, первый перевес пошёл прахом). Город давал ему силу. Силу эту Савинков преобразовывал в гонор.

Встреча с учителем была значимым успехом, и революционер намеревался не останавливаться.

Флигель, в котором снимал угол Збигнев Пшездецкий, располагался во дворах квартала Конной улицы и Перекупного переулка. Напротив стоял Александровский рынок, при скобяной лавке которого подвизался товарищ.

Савинков занял позицию напротив известного ему окна на втором этаже, в котором оказалась раскрыта форточка, и принялся выкликать слесаря самым зычным образом. Не докричавшись, Савинков отыскал камешек и запустил в окно. Стекло пересекла трещина.

– Ты решил постучать мне в окошко? – на плечо легла тяжёлая трудовая длань.

Тело помнило давешнюю стычку возле чёрного трактира. Савинков сноровисто отпрыгнул и развернулся.

– А ты, пуганый.

– Збышек! – с облегчением воскликнул беглый ссыльный.

– Борислав! – обрадовался в свою очередь арендатор треснувшего окна.

Друзья обнялись и расцеловались в обе щеки по польскому обычаю.

Тут же взяли в бакалейной кольцо краковской и полуштоф посольской, а также полдюжины баварского. Поднялись в дом. Комнатка слесаря Пшездецкого была обставлена не столько скудно, сколько дурно. Железная кровать у стены, напротив стол со стулом, полукреслом и табуреткой. Савинков отметил, что обстановка подобрана даже не у захудалых мебельщиков, а со свалки и успешно починена своими руками. Он успел позабыть, как живут его старые товарищи по борьбе за права рабочего класса.