Дурная кровь - Уильям Марч

– Обожаю эту маленькую щелочку между зубами у крошки Роды, – призналась живущая этажом выше миссис Моника Бридлав только накануне. – Знаете, Рода с ее челкой, косичками и этой единственной ямочкой на щеке обворожительно несовременна. Так выглядели маленькие девочки в пору детства моей бабушки. Когда-то в бабушкином доме висела цветная картинка, навсегда врезавшаяся мне в память; на ней была изображена катающаяся на коньках девочка. О, эта бесподобная бойкая малышка с распущенными волосами, в полосатых чулочках, зашнурованных коньках, маленькой меховой шапочке и такой же крошечной меховой муфте! Катаясь на коньках, она улыбалась, и между передними зубами у нее тоже была прелестная щелочка. Чем больше я размышляю об этом, тем сильнее та девчушка напоминает мне Роду. – Миссис Бридлав внезапно смолкла, задумавшись, не обусловлена ли ее привязанность к маленькой Роде Пенмарк той реакцией, которую много лет назад вызывала в ней бабушкина картинка с девочкой на коньках, ибо почтенная дама отрицала существование беспричинных переживаний. Все сказанное, утверждала она, каким бы случайным оно ни казалось, обосновано, взаимосвязано и является частью логичной схемы, вполне доступной пониманию, если окружающие получат подсказки или беглое представление об общем замысле. Миссис Бридлав пришла к заключению, что давняя завороженность цветной картинкой и породила нынешнее восхищение соседской девочкой. В этом нет никаких сомнений, ни малейших!.. Затем она вспомнила, что ее брат Эмори, живущий вместе с нею, тоже любит малышку. Безусловно, симпатия Эмори не являлась результатом ассоциаций со старинной литографией, поскольку он был на девять лет моложе сестры и вряд ли вообще видел ту картинку с девочкой на коньках, ведь бабушка миссис Бридлав умерла за два года до рождения Эмори и ее имущество рассеялось по миру. А потому весьма сомнительно, что… Иными словами, нет оснований допускать… Миссис Бридлав смешалась, озабоченно хмуря брови и задаваясь вопросом, так уж ли действенна ее система ассоциативной мудрости, как она полагала.

Все вышеописанное говорилось и обдумывалось ею накануне днем, когда она неторопливо возвращалась вместе с миссис Пенмарк и ее дочкой с итогового собрания в школе Ферн, завершавшего учебный год: обычное чтение наизусть с непременными провалами в памяти и потоками слез, неловко смахиваемых родительскими носовыми платками, традиционные похвалы и слова утешения. Мисс Бёрджесс Ферн (средняя сестра) произнесла ожидаемую речь о долге и необходимости честного соперничества; старшая мисс Ферн, некогда учившаяся музыке в Риме, представила на суд слушателей соло на арфе.

Когда со вступительными пунктами программы было покончено и детский хор исполнил школьный гимн, стали раздавать призы за различные достижения. В самом конце вручалась главная, в представлении ребят, награда: золотая медаль, которую ежегодно присуждали ученику, показавшему в течение года наибольшие успехи в чистописании. («Отличительной чертой леди или джентльмена является хороший почерк, – любила повторять мисс Октавия Ферн. – Истинный характер и происхождение личности определяются разборчивостью, отточенностью и изяществом почерка, тогда как все прочие признаки оказываются неубедительными».)

Рода с самого начала мечтала о награде за чистописание и не сомневалась, что получит ее. Весь год она усердно упражнялась, высунув кончик языка и крепко сжимая ручку в уверенных пальчиках. Однако вышло так, что желанная медаль досталась не ей, а худенькому робкому мальчику по имени Клод Дейгл, ее ровеснику и однокласснику. По окончании собрания, когда ученики с родителями прогуливались под вечнозелеными дубами по школьной лужайке, к Роде подошла мисс Клодия, положила руку девочке на плечо и сказала:

– Не расстраивайся, что медаль вручили не тебе, хотя я понимаю, как важны подобные вещи в твоем возрасте. В этом году соперничество оказалось особенно острым. – Повернувшись к миссис Бридлав, она добавила: – Рода так добросовестно трудилась, так старательно совершенствовала почерк! Нам всем было известно, как страстно она мечтает о медали, и я, например, была уверена, что награда достанется ей. Но наши судьи, будучи абсолютно беспристрастными и даже не зная, чьи именно работы проверяют, решили, что маленький Дейгл, хоть почерк у него и не такой четкий, как у Роды, продемонстрировал наибольший прогресс за год, а ведь именно за прогресс в конечном счете и присуждается медаль.

Припомнив вчерашние события и сознавая постигшее девочку разочарование и причину ее теперешней немногословности, Кристин бодро проговорила:

– Тебя ждет поистине замечательный день! Когда тебе будет столько же лет, сколько мне сейчас, и у тебя, возможно, уже появится своя маленькая дочь, которая будет ездить на школьные пикники, ты сможешь оглянуться на нынешний день и вспомнить его с удовольствием.

Рода отхлебнула апельсинового сока, прокручивая в голове слова матери, после чего безэмоциональным тоном, будто рассуждая о посторонних вещах, заметила:

– Я не понимаю, почему медаль досталась Клоду Дейглу. Она была моя. Все знали, что она моя.

Кристин погладила девочку по щеке.

– Такое иногда случается, и надо просто смириться. На твоем месте я бы выкинула медаль из головы.

Она притянула к себе голову дочери, и Рода подчинилась ласке со стоическим, но отрешенным смирением домашнего животного, которое так и не удалось полностью приручить, после чего нетерпеливо отстранилась от матери, приглаживая челку. Но, вероятно осознав собственную неделикатность и неблагоразумие, она растянула губы в беглой умильной улыбке, и ее заостренный розовый язычок снова нырнул в стакан с соком.

Кристин усмехнулась:

– Знаю, тебе не нравится, когда тебя тискают. Прости.

– Она была моя, – упрямо повторила Рода. – Медаль была моя. – Взгляд ее круглых светло-карих глаз был суров и непреклонен. – Моя. Моя медаль.

Миссис Пенмарк вздохнула. Она пересекла гостиную, забралась на подоконник и распахнула массивные старомодные ставни, впустив в комнату мягкий свет утреннего солнца. Было уже почти семь часов, и улица быстро пробуждалась. На крыльцо вышел старый мистер Миддлтон, зевнул, почесал живот и, осторожно наклонившись, подобрал утреннюю газету; с противоположных концов улицы появились кухарки семейств Труби и Кункель, кивнули друг другу, вскинули в знак приветствия руки, и почти тотчас каждая из них исчезла за углом своего дома; девушка-подросток с нескладными ногами, тонкими, словно на неумелом детском рисунке, потуже затянула платок на голове и неуклюжими скачками, слегка подворачивая внутрь лодыжки, будто неопытная фигуристка, бросилась вдогонку за автобусом…

Наглядевшись на это привычное зрелище, миссис Пенмарк отвернулась от окна и стала наводить порядок в гостиной. Когда работа мужа Кристин привела их в этот город, супруги мечтали о собственном доме, поскольку всю совместную жизнь провели в квартирах, но, не найдя сразу подходящего варианта, в конце концов сняли очередную квартиру, решив когда-нибудь потом построить нечто по своему вкусу.

Трехэтажный многоквартирный дом из красного кирпича отличался тяжеловесной викторианской элегантностью. Его многочисленные башенки, эркеры, шпили и затейливые водосточные трубы создавали вполне стройную