Матисс в Марокко. Путь света и цвета: две зимы, изменившие искусство - Джефф Келер

Когда-то картина называлась «Парк в Танжере», но сейчас она больше известна как «Марокканский пейзаж (Аканты)» (Paysage marocain (Acanthes)), или просто «Аканты», из-за растения, раскинувшегося по земле (см. изобр. 16). Матисс изобразил не грустный и не сентиментальный пейзаж, который мог бы украсить любую комнату. Выполненный на холсте того же размера, что и вид из окна, он представляет собой paysage décoratif – декоративный пейзаж.

* * *

По любопытному совпадению, о котором Матисс, скорее всего, не знал, 80 лет назад Делакруа часто делал наброски в том же саду. Тогда он принадлежал шведскому консулу и был известен как «шведский сад». В 1848 году сэр Джон Хэй Драммонд Хэй выкупил его у шведского консула, по совместительству своего зятя.

«Сад шведского консульства располагался в непосредственной близости от городских стен. Здесь мы проводим большую часть наших дней»[13], – писал Делакруа. В Танжере он почти каждый день виделся с сэром Эдвардом Драммондом Хэем и шведским консулом, Юлиусом Лагерхаймом. Ссылаясь на неопубликованные мемуары Лагерхайма, переводчик и издатель «Дневника Делакруа» так описывает сад того времени: «Пересекающие друг друга тропинки, укрытые тенью плюща, вели на возвышенность, откуда открывался вид на море и рынок. Сад окружали стена и живая изгородь из тростника, внутри росли сотни деревьев: апельсины, гранаты, инжир, черимойя, драконовы деревья, пальмы, акации и прочие. Встречались и северо-европейские виды, такие как яблони, груши, вишни и даже хвойные деревья».

Среди людей, которых изобразил в саду Делакруа, был садовник Али, принадлежавший к секте айссауа[14]. По словам шведского консула, Али «вел себя безумно, когда во время религиозных праздников употреблял киф. В остальное же время он был спокойным и тихим человеком. Он сожалел о том, что принадлежал к этой секте, но ничего не мог поделать»[14]. Членам тариката Делакруа посвятил три картины, включая одну из самых известных своих работ – «Фанатики Танжера» (см. изобр. 14).

В письмах и дневниках Делакруа не раз упоминает шведский сад. «Я безмерно наслаждаюсь, прогуливаясь верхом в окрестностях, и провожу восхитительные мгновения в саду у городских ворот под щедрой сенью апельсиновых деревьев, покрытых цветами и плодами», – писал он, спустя примерно месяц после прибытия в Танжер. – Возможно, во мне пробуждаются смутные воспоминания о солнце юга, которое я видел в раннем детстве?»[15] Но сад принес и чувство неуверенности в себе. «Все, что я смогу здесь сделать, будет ничтожной каплей в сравнении с тем, что должно тут делать. Порой у меня опускаются руки, и я понимаю, что передаю только бледную тень того, что есть», – продолжает он.

* * *

Пока Матисс работал в том же месте, его не оставляли беспокойство и бессонница. «Ни огромный интерес, который пробудило во мне Марокко, ни работы, которые я там создал, не могут заставить меня забыть о муках, испытанных, когда я пытался выразить свои чувства в красках. Мне пришлось разделиться, оставить в стороне сумасшедшего, вечно сомневающегося в себе человека, чтобы обрести хотя бы пару минут покоя и поработать. Меня захватили чувства восхищения природой, и я смог освободиться от них лишь ценой огромных усилий. В те дни я не мог спать»[16], – говорил он позже о работе над «Марокканским пейзажем».

Он писал Агютт о том, как тяжело идет работа, о своем душевном состоянии и нехватке сна в Танжере. «Я, как правило, выражаю свои чувства гораздо позже. Мне всегда приходится очень много трудиться, чтобы привести их в порядок. Я мало создаю, но тем не менее работаю только ради этого. Я думаю только об этом, так часто и так много, что не могу спать, – писал он подруге-художнице в полном искренних чувств письме. – Внутри меня постоянно идет умственная работа, которую я не осознаю, но она тем не менее утомляет меня. Поэтому если днем я не берусь за кисть, я об этом сожалею. А по ночам я часто не сплю, не знаю почему. Я всегда так удивляюсь, когда после почти бессонной ночи я вдруг ощущаю невероятную восприимчивость. Как сильно я восхищаюсь тобой, – писал он ей, – ты способна тут же передать полученное впечатление»[17].

Письмо занимает 17 страниц. Текст полон подробностей о его работе в Танжере и включает в себя 11 небольших набросков с комментариями о цвете. Агютт выставлялась на тех же модных Салонах и в галереях, что и Матисс, и он относился к ней с уважением, как к равной.

В том же году Андре Сальмон восхвалял ее в книге «Молодая французская живопись» («La Jeune peinture française»): «Как не упомянуть замечательные произведения миссис Жоржетт Агютт? Художница придерживается строгого стиля, но не впадает в опасную эмоциональную сдержанность, мешающую нам в полной мере насладиться произведениями [художника из Набли, Феликса] Валлоттона, картины которого, однако, напоминают ее произведения. Цвета, одновременно яркие и сдержанные, представляют собой весьма привлекательную особенность ее аккуратных, но всегда живописных полотен»[18]. Десятилетием позже критик Франсис Карко сравнил ее обнаженную натуру с работами Матисса. Работая с живыми моделями, они оба имели сильное чувство объема. «Мистер Анри Матисс изящно, чувственно, нежно подходит к созданию красивых тел, пронизывая их мягким светом. Жоржетта Агютт, в свою очередь, мужественно и сурово изображает грубые, мускульные формы под резким светом, – так писал Карко в своей книге 1923 года «Обнаженная натура в искусстве» («Le Nu dans la peinture»). – Ей нравилось рисовать с натуры, она любила мягкие изгибы мышц, признак силы»[19].

Матисс и Агютт близко дружили на протяжении почти 20 лет, их объединяла страсть к искусству, любовь к цветам и музыке. Дом в Боньер-сюр-Сен, где Агютт жила с мужем Марселем Самба (см. изобр. 20), находился недалеко от Исси-ле-Мулино, и пара часто встречалась с Матиссами. Что немаловажно, Матисс и Агютт оба понимали, как это непросто – быть художником, поэтому многие годы поддерживали друг друга.

И все же в письме Матисс осознает, что его полностью поглотили собственные трудности. «Стоит ли отсылать это письмо со всей бессвязной чепухой? Я продолжаю писать обо всем, что меня мучает. Прими это как знак моей дружбы и не сочти меня эгоистом, хоть я и говорю только о себе»[20], – писал он.

* * *

Шесть недель Матисс работал над «Акантами», писал растения снова и снова, оставляя на холсте следы этой битвы. Историк искусства Реми Лабрусс называл это un chantier[21] (фр. «стройкой»): в картине «нет ни магии, ни престижа – все просто и понятно» зрителю, который смотрит на нее. Присутствие Матисса-художника сильно, видна его борьба на холсте, что придает