Сахалин, 1962 - С. Тарасевич
Наська неслышно сбросила тапочки у порога, прошла к деревянной лавке у печи и поставила ведерко с молоком. Было тихо и сонно. Она села на лавку и завернула в фартук свои мокрые, запухшие руки.
В ведерке опадала пена, сухо лопались пузыри, и сильнее, гуще пахло парным молоком. Мать молилась, отец, кажется, прислушивался к ее горячему шепоту, мутно-красно светились окна и утробно, по-животному охало и дышало за стенами спокойное море. Наська тоже молилась.
Она знала молитвы, но молилась по-своему, раздумывая и разговаривая с собой. «Чего ты хочешь?» — спрашивала она себя и отвечала: «Хочу, чтобы хорошо было всем-всем и мне тоже. Хочу, чтобы шторм не побил пароходы, чтобы отец наловил много рыбы, чтобы бог, наконец, простил за что-то мать, ее «душу грешную» и помог накопить денег. Чтобы американцы не напали на Кубу и не убили Фиделя Кастро, чтобы хромой Иван, ее жених, вылечил ногу, простреленную из ружья… Пусть ему будет хорошо, пусть всем будет хорошо. А себе она хочет совсем немножко — чтобы Иван не женился на ней, отказался от нее. Тогда, наверное, отец не будет ругать ее…»
— Пресвятая Богородица… Молись за нас грешных…
Отец протянул короткую, бугристую руку, схватил за горлышко розовую бутылку и поставил рядом с собой. Бутылка погасла, стала тускло-зеленой, только у самого дна ее остро прыгала розовая искра.
Икона отодвигалась в сумрак угла, растворялась, обращалась в какой-то невидимый дух, а голова матери то появлялась над столом, то исчезала, и тогда горячечный шепот доносился снизу, от темного пола.
Тенью шевельнулся отец, сверкнуло стекло и звонко, чисто забулькала водка.

Во дворе жалобно, просительно замычала корова.
«Хорошо поторговал рыбой», — подумала об отце Наська, встала, тихонько опустив голову, пробралась к двери и вышла на улицу.
Закат чуть краснел на густой темени неба, а из моря желто всходила луна. Блики, качаясь, бежали через встревоженную ширь к берегу и по мокрому песку подступали к самому крыльцу. Море было легким, высоким, мягкий прибой толчками бросал на берег воду и сырой теплый воздух. По мокрой траве, как по воде, Наська побрела к стойлу.
Куры постанывали во сне под соломенной крышей, цепко схватив лапами нашест, гуси едва приметными белыми комьями лежали в углу, спрятав головы под крылья. Жирно пахло отрубями, зерном, навозом; тяжело взлетали и сонно гудели мухи. Одна ударилась в Наськину голую ногу, упала и зло забилась в навозной жиже.
Корова повернула голову, мигнула большим черным глазом, дохнула парным молоком. Наська бросила ей охапку травы, посыпала солью, а когда наклонилась, корова лизнула ее в щеку шершавым, как терка, горячим языком и обволокла волосы длинной липкой слюной.
Наська провела рукой по мягкой шее коровы, нащупала около уха репейник, осторожно выдрала его и вышла из стойла. Корова шелестела и похрустывала травой, потревоженные гуси тихо гоготали в своем душном углу, будто спрашивали: «Чего-го, чего-го?»
На заборе висел невод. Наська нащупала его — он был влажный, веский и холодно поблескивал кетовой чешуей. «Отец сушит невод только ночью», — подумала Наська и привалилась спиной к забору.
Старые дощатые японские дома черно горбатились вдоль светлого берега, были пустынные, глухие. Ни огонька, ни звука. Люди уже давно не жили в них, и ветер выдул в выбитые окна и отворенные двери запах пищи и вещей, стены стали просто гниющим деревом. Летом полы в комнатах мокрые от дождей и туманов, зимой под самые потолки вырастают твердые сугробы, а потом и крыши тонут в ревущей пурге. Особенно сиротливо зимой; летом хоть иногда в домах ночуют охотники и рыбаки.
Когда-то село звалось Алексеево — почти все переселенцы были из волжской деревни Алексеевки, и с собой привезли на Сахалин память о родине. Потом, когда дома опустели, веселые ночлежники-охотники назвали их — «заброшенки». Так и прижилось это слово.
Поселок бросили люди. Место здесь трудное — открытое морю, отдаленное. Объединились с соседним колхозом и переселились южнее, в большое русское село.
Но не все. Вон на окраине, за речкой на взгорье, где растут сырые огромные лопухи, вспыхнуло красным, как от бессонницы, глазом окно — это засветили лампу в доме Коржовых отца и матери Ивана, ее жениха.
Наська вспомнила, как весной привезли Ивана с раздробленной ногой, как он стонал в лодке, открыв пересохший рот, а когда подняли его, она увидела — брюки сзади намокли: никто не догадался отлить из лодки воду… Потом, летом, в один пустой дом ударила молния, и он загорелся, горел долго, страшно, и черные хлопья пепла сыпались на море.
Наська вздохнула.
— Пресвятая Богородица… Молись за нас грешных…
Позади вспыхнул свет. Наська обернулась к окну. Мать стояла у стола и неслышно собирала посуду. Отец спал, положив лохматую голову на сцепленные руки.
2
По быстрой речке шла на нерест кета. Шла плотно, чернея округлыми спинами, переваливая перекаты, взбивая воду в узких проходах — она была вторым, встречным течением таежной речки. Кричали вороны, боком подпрыгивая к воде, коршуны кружились над лиственницами, а на песке, широкие, залитые водой, посверкивали медвежьи следы. Было много других следов — лисьих, барсучьих, колонковых…
Наська шагала по мягкой, выбитой во мху тропинке и размахивала завернутой в платок булкой горячего хлеба. Она несла хлеб на «тонь у коряги» — так называлось место, где ее отец и отец Ивана ловили кету и жили в шалаше.
Она не торопилась: до обеда далеко, солнце только прошло сквозь лиственницы. Перепрыгнув через валежину, она садилась на пенек передохнуть, клала на колени узел, набрасывала сверху конец фартука, чтобы хлеб дольше не остыл, и смотрела в речку. Под обрывом, в мелкую лагуну, густо набилась рыба. Там сочились сквозь чистую гальку родники и там метала икру кета. Икра была рассыпана по дну, икра плавала и скапливалась в медлительных, будто задумчивых, водоворотах, и маленькие рыбешки, широко раскрывал рты, жадно глотали ее. Наська думала. Думала обидчиво, что рыбе, может быть, лучше, чем ей, рыба знает, зачем живет, зачем пробивается через перекаты к чистым ручьям…
Она идет дальше, размахивая узлом. Сверху, под ноги ей, сыплется желтая лиственничная хвоя, ветки ольховника скользят по голым рукам и оставляют на темной коже белые полосы. За кустами мелькнул свежий рыжий бок лисы, перепуганная сойка чуть не ударилась в грудь Наськи, бурундук остро просвистел в траве.
Вот впереди что-то темное медленно проступает сквозь зелень и желтизну; Наська приглядывается и узнает старца, брата Василия. Он идет, опираясь на березовый посох, и черная молодая