Сахалин, 1962 - С. Тарасевич

Наська одергивает платье, потупляется. От Василия пахнет водкой и рыбой, он говорит хриплым смиренным голосом:
— Хлебушко несем, дух хлебий по тайге пускаем… Хлеб наш насущный бог даждь днесь…
Василий смеется утробно, горлом, трогает белой узкой ладонью Наськино плечо.
— Девка в соку, хлеб горячий… Грехи, всюду на земле грехи…
Он медленно ведет рукой по спине Наськи, а глазами озирает кусты. — И в этой глуши соблазн…
Врат Василий уходит, что-то бормоча и потрескивая сухими ветками под тяжелыми ногами. Он уже побывал на «тони у коряги» и теперь держит путь в Заброшенки, к бабам, проповедовать слово христово.
Странный человек. Он жил в каком-то селе, ходил по таежным тропам, «яко тать в нощи», не страшился зверья и все говорил молитвы. Наська боялась его глаз, его частого, тихого шепота. И всегда вспоминала тревожащие, томящие загадочностью слова:
«В миру вы испытываете страх, но утешьтесь, я преодолел мир. Войдите через узкую дверь, ибо широки ворога и широка дорога, которая ведет к гибели, и многие идут туда. Но узок вход и узка дорога, ведущая к жизни, и лишь немногие находят ее…»
Что это? О чем?.. К какой жизни узка дорога?.. Спрашивать — грех, но Наська не могла себя заставить не спрашивать. Она, конечно, грешница. А брат Василий — святой?.. Почему же он водку пьет? Почему с матерью Ивана Валентиной…
Наське сделалось стыдно, она много раз назвала себя грешницей и заторопилась, чтобы отстали от нее мучившие мысли. И чего она выдумывает: ведь и святые в библии… Какой-то Лот жил со своими дочерьми, Иаков — со служанками. Наверное, святым все можно…
«Тонь у коряги» показалась сразу за плотным ельником и дохнула навстречу Наське едким низким дымком. Запахло рыбой — свежей, соленой, тухлой. Отец и Коржов в высоких, до бедер, резиновых сапогах стояли в воде и пластали кривыми сабельными ножами кету. Руки у них были в крови по самые локти, кровь каплями запеклась на щеках отца и склеила скудную бороденку Коржова, от крови розовела вода и темнел песок. Они работали молча, задыхаясь в жаре, исходя усердием.
Когда-то огромная ель упала с обрыва, сломалась и до половины перегородила речку. В первую же весну лед обломал сучья, содрал кору, но не сдвинул тяжелый ствол. Так он и лежит разбухшей, обросшей илом корягой на пути быстрой воды.
Рыбаки смекнули: место удобное. От конца коряги крепким частоколом перегородили речку до другого берега. В середине частокола устроили «забойку» — решетчатый садок, с узким, похожим на воронку входом. Рыба густо набивалась в садок, ее черпали сачком, несли по коряге к берегу и выбрасывали «на песок.
Отец и Коржов не видели Наську. Они вспарывали последние липкие кетины, икру швыряли в два деревянных корыта, молоки и потроха опускали под ноги, в воду. Над ними дико гудели мухи.
Первым воткнул нож в песок Коржов и, наклонившись, сгорбив тощую спину, принялся брызгать в лицо розовую воду. Он вздыхал и крякал. Когда выпрямился и отер ладонью глаза, — увидел Наську. Глаза его заплыли морщинами, бороденка вверху разъехалась от улыбки.
— Здравствуй, Настьюшка! — сказал он и стал карабкаться на обрыв, к шалашу. Посерев лицом от одышки, он сел на пенек у костра, сизо дымившего головешкой, и бросил на угли пучок бересты. — Вот и ушицы сварим сейчас…
Отец поднялся грузно, но не запыхавшись, спросил, не глянув на Наську:
— Хлеб принесла?
Наська подала узел.
— Долго ты чего-то… — бормотнул он и приказал: — Неси еду.
Наська влезла в шалаш — воздух здесь был кислый от табака, хлеба, соленой рыбы. — собрала липкие чашки, прихватила тяжелый чугунок с каким-то варевом. Потом вернулась и принесла кринку с кислым молоком, бутылку водки и завернутые в газету стаканы.
— Вот и пообедаем, — весело проговорил Коржов, близоруко помигивая и быстро разворачивая стаканы. Он уже забыл, что собирался варить уху, и ловко прислуживал «старшинке» — так он вежливо называл Наськиного отца.
— Скатерть самобранка, — жестко и недовольно улыбнулся отец и налил в стаканы водку — себе полный, Коржову полстакана.
— По способности, — хихикнул Коржов и сладко, одним длинным глотком, вытянул водку.
В чугунке были куски вареной кеты, а внизу — слежавшаяся гречневая каша. Доставали ложками прямо из чугунка. Отец брал крупно и медленно, Коржов — часто и поверху.
Наську не пригласили, и ей стало скучно. Она ворошила прутиком в костре и смотрела, как с бледных углей опадали легкие серые хлопья пепла. Когда снова забулькала водка, она сказала:
— Большой спутник запустили, будто, бы с собаками и растениями разными…
Отец выпил, понюхал теплый хлеб и впервые тяжело и удивленно глянул на Наську.
— Опять экспедитор, этот тунгус, приезжал? Я сказал — не вожжаться… Если что… — Он придержал у рта ложку. — Смотри у меня…
— Да не смущается сердце наше, — забормотал Коржов. — Мертвые железа убьют души человеческие. Человеку благодать и сытость от земли…
— А еще, — отчаянно сказала Наська, — в Южном[1] телевизоры продают, скоро передачи будут.
Отец треснул ложкой по чугунку — так, что от ободка отвалился черный кружок нагара, и жесткие крупинки каши брызнули в огонь.
Наська отошла к шалашу, на скамейку, врытую двумя столбиками в землю.
Небо как-то незаметно посерело, и солнце теперь проглядывало водянистым нежарким пятном. Понизу, заволакивая кусты мутной моросью, наползал туман. Притихли в чащобе работяги-дятлы: отсырела кора деревьев. На море, видно, раскачивался шторм.
Стало зябко. Наська спрятала руки под фартук, поджала ноги. Из шалаша пахло табаком и рыбой, скаты его, крытые еловыми лапами, ссыпались желтыми иглами, береста, прикрывавшая вход, была жирно залатана руками.
Вспомнила Наська весну — еще свежие ветки, белую бересту, молодую траву в шалаше. Все они: отец, Коржов, Иван и Наська ловили сачками корюшку, черпали прямо из речки. В обед мужики сильно выпили и сидели спорили — сколько сотен принесет им улов, если свезти его в город. Наська влезла в шалаш, как в хвойное облако, легла на спину и задремала от запахов и усталости. В полусне она почувствовала — кто-то жестко обхватил ее грудь, часто и влажно задышал в лицо. Наська со страхом открыла глаза и увидела Ивана — его виноватую улыбку, хмельные, налитые тяжестью глаза. Она хотела встать, Иван стиснул ей руки, принялся грубо заламывать их, нервно хохоча от стыда и грубости. У костра засмеялись, послышался мягкий, приторный голосок Коржова: «Не упускай свое, Ваня, кесарю — кесарево…» Наська остервенело, зло толкнула Ивана, выскочила из шалаша и пустилась по