Королева Виктория. Женщина, правившая Империей - Джулия Бейрд
Некоторые женщины, менее озабоченные тем, насколько физически привлекательна была новая королева, тревожились за нее, опасаясь, что вся эта помпезность, шумиха и груз обязанностей могут сломить девушку восемнадцати лет. Даже не склонная к излишней сентиментальности социолог и экономист Гарриет Мартино писала: «Мы все в какой-то степени романтизируем нашу молодую королеву, бедняжку! Каковы у нее шансы вырасти простой и хорошей?» Она считала маловероятным, что Виктория сможет «достичь многого».

Когда Мельбурн покинул первое заседание Тайного совета Виктории, утирая навернувшиеся на глаза слезы, к нему подошел барон Стокмар и сунул ему письмо от Джона Конроя, содержащее дерзкий перечень требований. «Моей наградой за прошлое, – писал Конрой, – как представляется мне, должно быть: пэрство – красная лента – и пенсия из Тайного кошелька в размере 3000 фунтов в год». Он требовал больше денег, чем получал бы министр правительства. Мельбурн уронил бумагу и воскликнул: «Вы когда-нибудь слышали о такой наглости?» В день траура по королю и чествования новой королевы Конрой думал только о себе. Позже Альберт написал рядом со списком требований «монстра», составленным Викторией: «Король умер только этим утром».
В одно мгновение Виктория удалила Конроя из своего дома – момент, доставивший ей не меньшее удовольствие, чем его предвкушение. Чтобы смягчить напряжение, лорд Мельбурн решил назначить Конрою пенсию и пожаловать титул барона, и пообещал, что, когда освободится новое ирландское пэрство, он дарует его Конрою. Он добавил, что королева согласилась с таким планом. Это оказалось ошибочным суждением. Даруя Конрою пэрство, на получение которого ушло бы много лет – ему нужно было подождать, пока не скончается существующий ирландский пэр, – предоставил ему пространство для дальнейших интриг и мести Виктории. Конрой намеревался оставаться при дворе герцогини Кентской, покуда королева не выполнит все свои обещания. Лорд Ливерпуль сказал Стокмару, что Мельбурн был «обманут». Конрой никогда не стал ирландским пэром, а ненависть его семьи до сих пор ощущается в собранных ими вырезках из газет, критикующих Викторию. Они ликовали в моменты, когда она «спотыкалась», и смаковали нападки на нее.
Единственное упоминание о матери в дневнике Виктории в день, когда она стала королевой, появилось в самом конце: «Спустилась, пожелала маме спокойной ночи и т. д.». Герцогиня была уязвлена. Ранее в тот же день она писала Виктории, спрашивая, может ли она взять Конроя на церемонию объявления о вступлении на престол – как всегда, недооценив глубокую ненависть дочери к нему. Герцогиня аргументировала просьбу тем, что люди заметят [его отсутствие] и «будут сделаны замечания, которых тебе, безусловно, следовало бы избежать в первый день». Королева ответила, что лорд Мельбурн «тверд в своем мнении», что Конрой не должен приходить. Герцогиня написала высокомерный ответ: «Ты не знаешь законов этого мира. У С. Дж. [сэра Джона] есть свои недостатки, он, возможно, и совершал ошибки, но его намерения всегда были самыми лучшими… Это дело слишком обсуждается и очень неприятно. Береги себя, Виктория, ты знаешь свою прерогативу! Помни, что Мельбурн не король».
С этого дня герцогиня была вынуждена соблюдать этикет, который означал, что ей придется ждать, пока Виктория вызовет ее, прежде чем ее примут. Виктория наслаждалась своим контролируемым уединением. В тот день она еще дважды встречалась с «очень добрым» Мельбурном. Затем она пообедала в своей комнате одна. В этот первый день она пять раз написала слово «одна» в своем дневнике: «одна»… «и, КОНЕЧНО, совсем одна»… «совершенно одна»… и «одна»… «одна». Наконец-то.

Месяц спустя Виктория появилась в парламенте, чтобы закрыть сессию. Она впервые там присутствовала, и была великолепно одета: в белое атласное платье, расшитое золотом, малиновую бархатную мантию со шлейфом, отделанную горностаем и золотым кружевом, и тиару. Войдя в палату лордов, она устремила свой взор на лорда Мельбурна, который шел впереди с Государственным мечом. Вечерняя газета разразилась восторгами: «Ее волнение было явно заметно в том, как быстро вздымалась ее грудь, и по тому, как в полутьме ниши, где стоял трон, время от времени вспыхивали бриллианты на ее корсаже». Впоследствии не раз бывало во время первых появлений молодой королевы на публике, что великие государственные мужи открыто плакали. Лорд Грей плакал «от удовольствия, вызванного голосом и речью королевы», Чарльз Самнер заявлял: «Я никогда в жизни не слышал, чтобы читали лучше», а герцог Сассекский был замечен вытирающим глаза, когда она закончила свою речь. Американка Салли Стивенсон, сидевшая в дипломатической галерее, описала ее голос как «сладкий, словно у вирджинского соловья». Мать Виктории была ошеломлена, наблюдая, как ее дочь, изнемогая под тяжелыми одеждами, которые обычно носят мужчины, наконец-то сидит на троне. Снаружи полиция не могла помешать людям влезать на деревья, чтобы взглянуть на королеву; они часами висели на ветвях, словно кокосы под дождем.
В своей новой роли Виктория сразу же установила строгий распорядок дня. Она вставала в восемь, читала Библию и писала письма до завтрака в десять часов, когда к ней присоединялась мать. Она принимала своих министров правительства между 11:00 и 13:30. Два короля, правившие до нее, не любили тяжелой работы, поэтому ее трудолюбие вызвало всеобщее восхищение. Она с оттенком гордости писала своему двоюродному брату Альберту: «Я получаю настоящее удовольствие от своей работы – и по содержанию, и по объему она отнюдь не пустячная». Дядя Леопольд, который был теперь королем Бельгии, продолжал давать ей советы. Он наставлял ее быть осмотрительной, формировать собственное мнение и немедленно менять предмет разговора, если кто-то осмеливался затрагивать личные вопросы без ее согласия. Он, как и Лецен, также рекомендовал обдумывать важные решения: «Всякий раз, когда вопрос имеет какое-то значение, решение по нему не следует принимать в тот же
Ознакомительная версия. Доступно 40 из 199 стр.