Королева Виктория. Женщина, правившая Империей - Джулия Бейрд
Когда в ноябре Виктория отправилась в карете на банкет, устроенный лорд-мэром Лондона в ратуше, ее оглушили аплодисменты. После многих лет, когда ее называли эгоистичной, глупой и тщеславной, было чрезвычайно приятно чувствовать себя любимой столькими людьми. Наконец-то Виктория начала верить, что Феодора возможно была права, говоря: «Ты в силах сделать тысячи людей счастливыми». Скоро их может быть миллионы.

Однако два человека были явно несчастны. Герцогиня и хитроумный Конрой ощутили ледяной ветер королевского презрения. Закатывались регулярные сцены. Виктория сразу же объявила, что она не станет менять положение своей матери и даже не рассматривает Конроя на пост личного секретаря или распорядителя королевской казны. Они оба понимали, что мало – если вообще хоть как-то – могут повлиять на королеву. Это было очевидно и для придворных. Мельбурн теперь полностью осознавал этот раскол, хотя герцогиня и умоляла Викторию ничего не говорить ему, но ничего не сделал, чтобы «навести мосты» между сторонами. Виктория начала испытывать жалость к матери, оказавшейся в таком положении из-за своей привязанности.
Это была безнадежная миссия, но верная герцогиня продолжала пытаться восстановить репутацию Конроя. В ноябре она обратилась к Виктории с просьбой разрешить ему присутствовать на банкете в ратуше. Если он не нравится Виктории, то, по крайней мере, просила она, «простите и не исключайте и не клеймите его и его семью». Она продолжила: «Королева должна забыть то, что вызывало недовольство принцессы. Помните, что я питаю величайшее уважение к сэру Джону, я не могу забыть, что он сделал для меня и для вас, хоть он и имел несчастье вызвать ваше недовольство». Герцогиня была рассержена тем, что она считала неблагодарностью своей дочери. Она многозначительно подарила Виктории копию «Короля Лира» на ее девятнадцатый день рождения.
Имея дополнительный доход, который она получала как королева, Виктория начала выплачивать долги своего отца, за что получила официальную благодарность в октябре 1839 года. Герцогиня, однако, продолжала сорить деньгами и писала капризные письма Виктории с просьбой о дополнительных средствах, несмотря на увеличение ее собственного содержания. В январе 1838 года Виктория писала: «Получила такое письмо от мамы. О! Какое письмо». Ее мать, сказала она Мельбурну, когда получила еще одно письмо, «издевалась» над ней (все письма между Викторией и ее матерью в 1837 году были «исключены» из официального издания ее переписки, опубликованного вскоре после ее смерти.)
Острая вражда матери и дочери теперь была предметом пересудов в Лондоне, хотя наблюдатели по большей части и не знали о ее причинах. Возможно, предположил Гревилл, оба они с Викторией не только «дурно обращались» в прошлом, но королева также «втайне подозревает характер связи ее матери» с Конроем. Герцогиня призналась принцессе Ливен, которая как жена российского посла была глазами и ушами Европы, что ее ранило «собственное ничтожество».
Конрой превратился в потерянного и озлобленного человека, который к началу 1841 года «смертельно тосковал без дела». Он резко поменял свою жизнь и переехал в деревню, где со своим обычным рвением занялся фермерством и стал видным сторонником новых методов ведения хозяйства. В 1852 году он получил медаль Королевского сельскохозяйственного общества Англии за «лучший выводок откормленных свиней». Виктория продолжала выполнять свои обязательства перед его семьей: она выплачивала пенсию невестке Конроя почти тридцать лет после его смерти.

Успех Виктории в качестве новой королевы временами казался слишком легким, а похвала – слишком безоговорочной. Когда государственные мужи рыдали в свои носовые платки, пока она просто читала вслух обращение, написанное кем-то другим, было ясно, что их ожидания были чрезвычайно низки, потому что она была женщиной, и очень юной. Члены Тайного совета были не просто удивлены, но поражены тем, как эта тепличная девочка-подросток сохраняет самообладание на публике. Как писала леди Каупер (сестра лорда Мельбурна): «Я никогда не слышала, чтобы кто-то сказал о ней хоть одно пренебрежительное слово или придирался к ней – это действительно редкое счастье». К сожалению, оно оказалось недолгим. Проницательный лондонский лакей Уильям Тэйлер цинично отнесся к популярности Виктории в 1837 году: «Королева – это новинка, которая пока очень нравится людям, но боюсь, что это не продлится долго, ведь люди слишком непостоянны, чтобы быть довольными чем-то одним – королем, королевой или предметом». Он был прав.
Глава 7. Коронация: сон из «Тысячи и одной ночи»
Я навсегда запомню этот день как день наивысшей гордости.
Бедная маленькая королева, она находится в возрасте, когда девочке вряд ли можно доверить самостоятельно выбрать чепчик; однако перед ней поставлена задача, от которой, возможно, отступил бы и архангел.
В полночь двадцать седьмого июня 1838 года – чуть больше чем через год после смерти Вильгельма IV – Лондон гудел от звуков пил, молотков и рубанков. К счастью для тех, кто еще трудился, это была прохладная, слегка ветреная ночь. В Гайд-парке карлики, гиганты, альбиносы и тучные мальчики в хлипких брезентовых палатках пытались немного отдохнуть накануне дня выступления. Владельцы балаганов прикрепляли к своим шатрам флаги и баннеры, пекари складывали сладости в большие корзины; ослы ревели, покуда обезьяны натягивали поводки, привязанные к телегам, каретам и столбам. Колокола церкви Святой Маргариты, расположенной недалеко от Вестминстерского аббатства, звонили до часа ночи – к большому раздражению местных жителей. Вскоре, под глубоким черным небом, толпы людей начали стягиваться по улицам в сторону старого серого аббатства, стараясь занять лучшие места на коронации королевы Виктории, которая должна была начаться всего через несколько часов.
В пять утра двери аббатства открылись для огромной толпы. Многие гуляки, покидая приемы и балы в честь коронации, решили не ложиться спать, шатаясь по улицам в полуподпитии, пока не началась борьба за лучшие места для наблюдения за церемонией. «День коронации в прямом смысле пролетит для этих людей как сон», – написал один репортер. В бедных районах Лондона оборванцы танцевали босиком на открытых улицах и площадях, смеясь, крича и напевая «Боже, храни королеву», пока бледный рассвет не затуманил небо.
Виктория, бодрствовавшая в постели в Букингемском дворце, боролась с чувством,
Ознакомительная версия. Доступно 40 из 199 стр.