Незримый фронт - В. И. Савостьянов

Что же послужило причиной суматохи? По узкой бетонной мостовой со стороны Ораниенбурга мчался на мотоцикле пьяный эсэсовец. Он издали сиреной потребовал, чтобы ему уступили дорогу, но конвоиры не сделали этого и, чтобы отрезвить мотоциклиста, выстрелили в воздух. Поднялась паника.

Когда она улеглась, конвоиры снова сформировали колонну, и она прибыла к месту назначения примерно на полчаса позднее.

Нарушение дисциплины в строю или опоздание команд на работы считалось чрезвычайным происшествием. Но на этот раз оно зафиксировано не было, хотя «заповеди Кайндля» грозили пленным расстрелом за выход из колонны, а конвоирам, не доставившим узников вовремя на работу, строжайшим наказанием.

Комендатура на этот раз не была заинтересована в каких-либо репрессиях: ведь тогда весь лагерь узнал бы, как тряслись коленки у бежавших эсэсовцев, которым показалось, что заключенные собрались напасть на них. Вениамин Зарубин весело смеялся, когда я рассказал ему об этом случае.

Кончался февраль 1945 года. Советские войска уже вышли на реку Нейсе в провинции Бранденбург, громили крупные силы противника в Померании. Ремонтируя радиоприемники, я на коротких волнах улавливал голоса советских летчиков и переговоры между сухопутными частями.

Из лагеря заключенных все чаще вывозили в Берлин для расчистки улиц и строительства заграждений в пригородах фашистской столицы. Немецкие подпольщики учли это обстоятельство и всеми способами старались включать своих людей в эти команды. Это надо было для налаживания связей с населением и узниками других лагерей.

Генерал Зотов и все подпольщики считали, что успех восстания зависит от выбора выгодного момента. Когда Красная Армия овладела левым берегом Одера, многим казалось, что такой момент наступил, тем более что опасность поголовного уничтожения узников фашистами грозила теперь больше, чем прежде.

Февральские расстрелы взволновали советских заключенных. Больше других горячились молодые руководители групп. Но генерал Зотов терпеливо разъяснял, что обстановка требует выдержки и что сигнал к восстанию будет дан своевременно.

Наконец наступил момент, которого мы все ждали с таким нетерпением. В один из мартовских вечеров 1945 года я получил приказ: «Завтра в 12.00 быть на посту».

Я все понял. «Быть на посту» значило, что завтра, услышав гудок сирены и три очереди из автоматов, я вместе с одним русским товарищем должен уничтожить «закрепленного» за нами эсэсовца в «АМТ-В-III». Мы сознавали, что от успешной ликвидации внутренней охраны зависит беспрепятственное прибытие автомашин из «Крафтфарцейгдепо», которые должны были доставить бойцов из «АМТ-В-III» во главе с А. С. Зотовым в «Хауптцейгамт» к месту решающих схваток.

Миновала бессонная ночь. Я так и не сомкнул глаз, все время размышляя, как лучше наброситься на ненавистного мне обершарфюрера Зейлера, убить его и завладеть револьвером.

Утром я вышел на аппельплац с твердой верой в успех нашего дела и увидел Александра Семеновича. Лицо у него было болезненно-бледным.

— Что-нибудь случилось, Александр Семенович?

Генерал. молчал, нахмурив брови. Потом сказал:

— Выступление отменено, Миiа. Так нужно. А связные не успели предупредить всех… В случае выступления может случиться большое несчастье!

Сердце упало. Неподалеку шел эсэсовец, и наш разговор оборвался. Прошло полчаса, прежде чем мне удалось задать генералу вопрос о том, почему отменено восстание.

— Не отменено, а отложено, — сказал Зотов. — Сегодня нельзя. Рядом с лагерем расположились крупные части фашистской армии. Нам с ними не сладить.

…Я видел, как волновался всю первую половину дня А. С. Зотов. Мысль о том, что кого-нибудь забыли оповестить и вот-вот можно ждать неорганизованного выступления отдельных групп, не давала ему покоя. Расплата за ошибку грозила нам поголовным истреблением.

Часы тянулись, как вечность. Наконец 12.00! Все в порядке. Никто не выступил. Можно вздохнуть спокойно. И вдруг между двумя и тремя часами завыла сирена «Крафтфарцейгдепо».

«Что это значит? Неужели кто-нибудь отважился на восстание?» — лицо генерала Зотова выражало недоумение.

Из барака выбежали три эсэсовца, среди них был и Зейлер. Они тревожно оглянулись вокруг и бросились к огнетушителям. Значит, сигнал воздушной тревоги! Но почему репродуктор не объявляет привычного «Алярм! Люфталярм»? Все таинственно, непонятно. Что-то покажет вечерняя поверка? Она проходит спокойно. Но за ужином мы узнаем, что наделала сирена в некоторых командах.

Француз Жан и Москвич, услышав сирену, быстро замаскировали и вывезли на тачке три автомата из цеха ремонта оружия. Подождав некоторое время и не услышав на «Хауптцейгамте» стрельбы, они затащили оружие назад. Жан собирался было сам дать три очереди, но Москвич не разрешил ему этого сделать.

Подпольщики «Шуфабрик» (обувной фабрики) обязаны были по плану сделать пролом в бетонной стене лагеря. С этой целью следовало обрушить на стену штабель сушеного дерева, из которого вырабатывались деревянные колодки.

Сирену на «Шуфабрик» приняли за сигнал восстания. Штабель обрушили, но стена не поддалась. Плохая подготовка к восстанию была потом поставлена в вину подпольщикам «Шуфабрик».

На огороде, расположенном между станцией Заксенхаузен и лесом, заключенные готовили почву для выращивания основного лагерного продукта — брюквы. Как всегда, за ними наблюдали несколько вахтманов. Иван Гарбузов неотступно бродил возле конвоира, которого он должен был уничтожить. Наконец конвоир обратил на это внимание и пригрозил Ивану автоматом. Гарбузов подошел к другому часовому. Тот набросился на Ивана и избил его. Вся группа заключенных, работавших на лагерном огороде, трепетно ждала сигнала к восстанию, но так и не дождалась его.

Пленные приуныли. Особенно тоскливо стало, когда нашего друга и руководителя А. С. Зотова неожиданно увезли в берлинский филиал «Лихтерфельде».

Первый день свободы

Стояли первые дни апреля 1945 года. Теперь уже вся Германия подвергалась налетам авиации союзников. Начиная с середины зимы в Заксенхаузен стали привозить заключенных из восточных лагерей, а всех ослабевших, туберкулезных и «подозрительных» черные транспорты увозили для уничтожения в другие лагеря. Таким образом было эвакуировано 20 тысяч смертников.

И все же силы наши были немалые, около 40–45 тысяч узников. Из них примерно 35 тысяч обитали в центральном лагере. Казалось, можно было поднять восстание!

Наконец из Берлина, простуженный, больной, возвратился А. С. Зотов. Карл Саломон постарался укрыть генерала в лазарете.

Я тотчас помчался к Зотову. Навстречу мне попались Вениамин Зарубин и Иван Гарбузов. Они только что побывали у генерала.

— Ах, Миша, Миша, где же твоя осторожность? — заметил он, увидев меня. — Разве можно так — всем сразу?..

Я обещал Зотову не допускать больше ошибок и поинтересовался перспективами на будущее.

— Дай немножко оглядеться, Миша, — сказал Зотов. — Надо узнать, что делается вокруг. Скажи своим ребятам, чтобы все были наготове.

Я ушел радостный, окрыленный. Но события повернулись не в пользу подпольщиков.