Незримый фронт - В. И. Савостьянов
— Мы еще покажем, что такое «SU», — говорил Федя Качанов.
Фашисты заставили нас, пленных, работать на военном заводе «Шварцкопф» в Вильдао, на окраине Берлина. Режим на заводе был настолько тяжел, что иные не выдерживали его и кончали жизнь самоубийством.
Три смельчака, Лев Подгурский, Федор Качанов и Степан Кольцов, решили совершить дерзкий побег. Они агитировали и меня, но я, чувствуя упадок сил, побоялся стать обузой для товарищей.
Друзья тепло простились со мной и в одну из темных летних ночей исчезли, незаметно перебравшись через заводской забор. Но им не суждено было добраться до родной армии. Через месяц мы снова встретились в транзитном лагере «Люккенвальде», под Берлином.
Французы — узники этого лагеря, получавшие посылки из дому и от Красного Креста, — стали делиться с нами пищей. Мы приободрились. Создали небольшую группу для борьбы против вербовки голодных советских людей в предательскую власовскую армию. Наши усилия были небезуспешными. Сперва от вербовки отказались целиком 150 заключенных одной партии, а затем 1200 человек из второй.
Однако мы, по-видимому, проявили неосторожность: агитаторов подслушал тайный агент. Льва Подгурского, Владимира Фищукова, Алексея Кулева, Михаила Гильмана, Ивана Узуна, Федора Андреева, Алексея Кузнецова и меня арестовали и прямо из лагеря отправили в потсдамскую тюрьму гестапо.
Обвиняли нас в том, что грозило смертью, — в создании подпольной коммунистической группы. И лишь упрямая стойкость в камерах зондербехандлюнг (особой обработки), желание выжить и спасти жизнь товарищей помогли нам избежать казни: никто никого не выдал. Все отрицали предъявленное обвинение, считая его клеветой личных врагов, которые выслуживались перед комендантом лагеря.
И все же, несмотря на отсутствие прямых улик, нашу восьмерку «в целях защиты германского государства» в июне 1942 года отправили в лагерь смерти Заксенхаузен.
Помню, стоим не шевелясь перед массивным забором. Перед нами полоса колючей проволоки. Над ней щит с изображением черепа и крестообразно сложенных костей. Это не предвещает ничего хорошего.
Отекли ноги. Страшно хочется есть и пить. Рядом со мной какой-то пожилой человек покачнулся, прошептал:
— Я… больше не могу…
Кулев и Фищуков поспешили ему на помощь.
— Держись, друг. Кто ты и откуда?
Минута молчания — и ответ:
— Майор… Бежал из лагеря… Поймали, все отбили внутри, сволочи.
— Швайген, роте гезиндель! — заорал подбежавший эсэсовец. — Рингс херум![16].
И нас повели.
Большой двор казался пустым. Лишь кое-где мелькали тощие фигурки арестантов.
Опершись на плечи Кулева и Фищукова, майор с трудом шел вперед, ничего не замечая вокруг.
— Это что еще?! — возмутился вдруг сопровождавший нас эсэсовец.
— Я не могу, понимаете, не могу, — взмолился майор.
Откуда ему было знать, что вступать самовольно в разговор с любым, даже самым маленьким «начальством» в лагере считалось дерзостью.
— Прочь! — приказал эсэсовец Кулеву и Фищукову.
Майор, лишившись опоры, упал. Четыре пинка в живот не подняли его с земли.
— Убрать! На «Индустригоф»! — скомандовал эсэсовец двум заключенным, проходившим поодаль с тачками.
Один из них подбежал к нам, взвалил майора на тачку, и больше мы его в лагере не видели. В то время мы и понятия не имели, что представлял собой пресловутый «Индустригоф».
После бани мы получили «полосатки», красные нагрудные нашивки (винкели) и номера. Я получил № 67462.
— Неужели шестьдесят семь тысяч людей живет в этих бараках? — спросил меня Кулев.
Никто из нас не знал, что регистрация в лагере велась со дня его открытия в 1936 году, что узники Заксенхаузена размещались еще в 60 филиалах, что многих давно превратили в пепел печи крематория, а другие были высланы в иные места заключения.
В карантине шла дезинфекция, и нас после бани вывели на главный аппельплац. Прибывавшие с работ команды многолюдным потоком вливались в лагерь через центральную браму. Проходя мимо группы эсэсовских офицеров, они с кажущейся покорностью снимали полосатые шапки, хлопали ими о бедра и равными шеренгами выстраивались на установленных местах для вечерней поверки.
Старосты блоков быстро пересчитывали их, подбегали к дежурному эсэсовскому офицеру и, вытянувшись, докладывали, что беглецов не оказалось.
Затем наступила тишина. Все чего-то ждали. Минут пять спустя от ворот раздался громкий голос:
— Ахтунг!
Потом закричал дежурный офицер:
— Ахтунг! Мютцен аб! Штильгештанден![17].
Все заключенные и эсэсовцы подтянулись. Дежурный строевым шагом подошел к появившемуся на площади коменданту лагеря и отрапортовал о наличии заключенных.
— Донесения есть? — скучным голосом спросил комендант.
— Так точно! — выпалил дежурный и, открыв папку, начал читать какие-то бумажки. Это были рапорты о «провинившихся» на работах.
Вина их состояла в том, что они целый день грузили уголь и к концу смены уже не могли поднять лопаты.
«Виновных», стоявших лицом к стене, подвели к коменданту. Их изможденные лица были дочерна пропитаны угольной пылью. Не глядя на них, комендант сквозь зубы процедил:
— Фюнфцен пейтше. Вайтер![18].
— Хефтлинг № 60471 во время марша поднял с земли окурок, — доложил дежурный.
— Цвай ур книбой[19], — последовал новый приказ.
Донесений больше не оказалось. На плацу появился специальный станок — «козел», как прозвали его заключенные — и два экзекутора с плетями. Приговоренных по очереди подводили к «козлу», пристегивали ремнями и секли. А заключенные, стоявшие вокруг на аппельплаце, обязаны были безропотно наблюдать эту дикую, но, как впоследствии оказалось, обычную церемонию. Мы быстро поняли, куда попали и что нас здесь ожидает.
Экзекуция кончилась. Нас отвели в карантинный барак. В барачной столовой старожилы получили по 200 граммов хлеба и по миске горячего лагерзуппе (супа из полусгнившей капусты). Мы же, новички, еще не были поставлены на довольствие и потому не имели права и на это.
Перед сном всех выгнали во двор. Кулев, Фищуков, Гильман и я встали у колючей проволоки, ограждавшей карантин, и с тоскливым любопытством стали рассматривать заключенных, медленно расхаживавших около бараков. У большинства несчастных были землистые лица, глубоко запавшие от голода глаза. Иногда среди них показывались и люди здоровые, с сытыми лицами. Это были заключенные с повязками форарбайтеров, шрайберов… «Местная знать из заключённых», — догадался я.
На плацу в это время заканчивался очередной «сеанс» штрафного спорта. Люди под командой надсмотрщиков медленно приседали и вставали с вытянутыми вперед руками, затем кувыркались, ходили «гусиным шагом». Тех, кто от изнурения падал, безжалостно били палками.
— Есть новости, товарищи, — шепнул подошедший к нам Подгурский.
Ох, как приятно было слышать это родное