Сахалин, 1962 - С. Тарасевич
В свободное время соберутся ребята потолковать. И больше всего разговоров об одном — кто куда после экспедиции поедет. Моряк и на море не перестает о береге думать.
Про семьи друг другу рассказывают. У кого и нет никакой семьи, все равно, соврет да расскажет, это у нас по-морскому «затравить» называется. Только один боцман наш помалкивает. Спросят его — рукой отмахнется.
— Куда мне ехать? — говорит. — Вернемся с экспедиции, на другое судно перепишусь и пойду добывать сельдь в Олюторку или еще куда. Мне, — говорит, — на берегу делать нечего. Вся моя жизнь над соленой водицей, да под соленым ветерком…
И еще любил наш боцман песни. Возьмет баян и долго-долго что-то подбирает, а лотом запоет. Говорили, что песни он сам складывал. Одну я и сейчас помню. Он ее чаще других пел. Вот эта песня:
На дальние сопки ложится туман,
Но светят огни маяков.
Корабль рыбацкий с утра в океан
Уйдет от родных берегов.
Суровое море нас будет качать,
Под шторма неистовый вой.
И станут матросы недели считать,
Пока не вернемся домой.
Пусть волны бушуют, пусть ветры ревут,
Обычай матросский простой —
Надежная дружба, смекалка и труд
Сильнее стихии морской.
Рассказчик умолк. По-прежнему мерно дышало море. Стая птиц прочертила воздух над мачтами. Тени широко раскинутых крыльев казались сказочно огромными.
— На свет летят, на судовые огни. Птица и та к светлому тянется…
Он чиркнул зажигалкой, и дрожащий язычок пламени осветил задумчивое, как бы погруженное в воспоминание лицо. Передернув плечами не то от зябкой ночной сырости, не то от будораживших, тревожных мыслей, он продолжал:
— Так вот кончилась наша экспедиция, вернулись суда домой, на Сахалин, а думка нашего боцмана — сразу же пойти в сельдяное плавание — не сбылась. Сказали ему в отделе кадров, что много у него накопилось отгульных и отпускных дней, пора их использовать.
Получил Иван большую сумму денег. Сколько-то, как бывает у холостых моряков, прямо скажу, по ресторанам оставил. Что ж правду скрывать, вместе бражничали. Но только на третий день это пьянство ему опротивело. Раз, другой не дождались мы за обедом нашего дружка боцмана, а потом узнали, что уехал он на материк.
Вернулся он вскоре и не один: уезжал холостяком, а приехал семейным человеком — с женой Катюшей и трехлетней приемной дочкой Иринкой.
Хлопцы наши, конечно, заудивлялись: «Ты, что, — говорят, — не мог найти женщину без ребенка, обязательно тебе с приложением надо».
Иван с такими непрошеными советчиками умел говорить на их же языке. Быстро его оставили в покое. А одному, настырному, он прямо сказал: «Ну-ка, отшвартовывайся… Я тебе покажу приложение».
Вскоре дали Ивану квартиру в новом доме и зажил он с женой и дочкой. Свободных дней впереди было много, и проводил их Иван с семьей, а точнее сказать, больше с Иринкой.
Заберет ее с утра на берег, ищут там обточенные морским прибоем полосатые камешки, показывает ей чаек или, бывало, расстелет на сухом песке свой бушлат, посадит на него Иринку, сам зайдет по колено в воду и собирает ей разных ракушек. Иринка смеется, а только чуть глубже он в воду зайдет, кричит: «П-а-а-почка, утонешь!»
Посмотрели бы вы, как он ее на руки брал! Держит так, будто она вся из хрупкого стекла.
Была Иринка смуглокожая, темноволосая, с большущими, не по-детски внимательными карими глазами. Скоро все соседи в многоквартирном доме и все моряки с «Исети» полюбили ее. И никто уже не заикался о «приложении».
Дом стоял у самой железной дороги. Мимо с лязгом и грохотом проносились поезда, протяжно гудели паровозы. Заслышит Иринка далекий стук поезда, вцепится Ивану в рукав и кричит: «Ду-ду! Дудука идет!» Поезд она «дудукой» называла.
Иван берет Иринку на руки, поднимает на высокий подоконник. И провожает Иринка восхищенными глазами пробегающие мимо вагоны.
Потом Иван купил дочке большущего плюшевого мишку с ярко-малиновой пастью и блестящими глазами-бусинками. И хотя был медведь одного роста с Иринкой, она старательно пеленала его в тряпочки и укладывала спать в ванну вместе с соседским котенком.
…И вот пришел конец нашим рыбацким отпускам, снова снаряжалась камбальная экспедиция в Берингово море. Вышла из ремонта наша «Исеть». И опять пошли мы в холодные штормовые дали.
В каюте над своей койкой повесил Иван фотокарточки Иринки. Как только он ее не сфотографировал: и с мишкой, и у матери на руках, и в трусиках у моря.
Теперь наш боцман пел еще чаще, и к любимой его песне добавились новые слова:
Идем ли на север, идем ли на юг.
Нас близкие помнят и ждут.
Нас греет тепло обнимавших рук
И ласки прощальных минут.
Нам сопки родные не скроет туман,
Нас с курса не сгонит циклон.
Рычи, надрывайся, кипи океан,
Тебе наша воля — закон!
И баян у него пел как-то по-другому, голосистее что ли, и меха как будто шире стали раздвигаться. А про самого Ивана и говорить нечего — как будто подновили его, добрее, общительнее стал. И нам всем роднее, ближе сделался, вместе с нами о доме мечтал и считал дни до конца экспедиции.
Возвращались мы с Берингова моря ясными, солнечными днями. Под вечер вошли в гавань. Иван, еще только к берегу подходить стали, приложил к глазам бинокль, да так и не выпускал его из рук. Все смотрел, не покажутся ли Катя с Иринкой. «Исеть» первой пришвартовалась к пирсу.
На берегу, как всегда, — радость. Жены, дети встречают моряков; поцелуи, смех, разговоры; торопятся все рассказать, друг друга перебивают. Только Иван один темный, как дождевая туча, стоит: Кати с Иринкой все не было.
Вижу, дело неладное. Беру его за плечо, говорю: «Идем». До дома шагать с полкилометра, а Ивану этот путь до того длинным показался, что он извелся от нетерпения, все торопил меня: «Скорее, что мы как заморенные…»
На крыльце встретила нас старушка, соседка, и подала ключ и записку. Прочитал Иван записку, сел на порог и голову на руки уронил. Писала Катя, что скучно ей жить в нашем рыбацком городе, и выходило у нее, что это и не город даже, а так, полоска земли, зажатая между морем и сопками.
Кончалась записка такими словами:
«…тебе все это ничего, ты сколько-то дома побыл,