Сахалин, 1962 - С. Тарасевич
Евгений Лебков
СТИХИ
ПУТЕВОЙ ОБХОДЧИК
Шпалы и рельсы.
Рельсы и шпалы,
Да телеграфные провода,
Да ветер какой-то шалый,
Что на море пропадал.
Идет путевой обходчик
Не торопясь.
Идет молотком грохочет:
Прицеливается
И —
Хрясь!
И так почти ежедневно.
Обходит обход свои длинный.
Маленькие деревни
Жмутся к солидной линии;
Маленькие гусята,
Словно цветы по кюветам.
Воздух, пропахший взятком, —
Ну прямо-таки конфета.
А высота журавлиная.
Не наглядишься вовек.
…Идет человек по линии —
Заботливый человек!
ХОРОШО
Валуны, как надолбы —
На полях.
Превратить их надо бы
В прах.
Хорошо взрывчаткою
Громыхнуть,
Разрывая шаткую
Тишину.
Тут и разрушения
Пыл хорош.
Разрастайся саженная
Рожь!
ВЕСНА
Весна голубокрылая —
Над Сахалином.
Ручьи — живыми жилками
В распадках и долинах.
Все стронуто,
Разбужено,
И ветер — птицей в штору.
Везде и всюду дружный
Предполоводный шорох.
Сугробы заскорузлые
И сопки в синей дымке.
Тужурки лесорубов
У пней лежат в обнимку.
В ГРОЗУ
Небо рассечено надвое
Молниевым кнутом,
Дождь такой, что надо бы —
В дом.
Что для них, отчаянных,
Громобой!
Что из того,
Что с плеча ее
Водопад сплошной?!
ПЛАМЕНЬ ЖИЗНИ
Самовоспламенение!
Какое слово:
Азарт нагрева
С азартом горения
Сливаются словно.
Самовоспламеняться —
По-умному,
Не в харчевой перебранке,
В звездолете.
Ночью безлунной.
У станка.
За рулем,
У вагранки.
Самовоспламеняться надо
Самоотверженно
И беспрестанно.
Мглу, разрывая надвое
В безбрежии океана.
В труде,
В повседневном рвении,
В дерзости открывательства.
В прозе,
И в стихотворениях,
В наступлении
На обывателя.
Слава и уважение
Тем, кто на тропах крутых
Самовоспламенением
Воспламеняет других!
Я ЛЕСНИК
Я иду под сводом лапчатым
Потихонечку.
И посвистывают рябчики
Свистом тоненьким.
Я лесник,
Ко мне на бороду
Солнце — зайчиком.
Захочу —
И сосны — бором! —
Над лужайкою.
ВЕСЕННИЕ БРЫЗГИ
Брызги солнца,
Брызги туч,
Брызги зелени,
Цветочные.
Глянь —
Играют
Там и тут
Молодые, сочные.
Ах, весна,
Бурливый рост:
Почки — в листья!
Ввысь — ростки!
То ли ландыш,
То ли робость.
То ли радости куски.
Зерна — в землю!
А земля!
Изобилием парит…
— Поработаем, земляк?
— Ну, конечно же,
«Старик».
М. Павловский
БОЦМАН С «ИСЕТИ»
Рассказ
— Что?! Вы не знали боцмана с «Исети»?
Собеседник изумленно посмотрел на меня и перекатил затухающую папиросу из одного угла рта в другой.
— Не знали Ивана Кузнецова? Какой моряк, какой боцманюга! Таких искать да искать надо. Кто с ним хоть раз в плавание ходил — век помнить будет.
— А сейчас где он?
— Вот в том-то и загвоздка, что нигде. Оставил наш боцман морскую службу.
— Выгнали что ли?
— Эх вы… Тоже мне сказали «выгнали»… И как только язык у людей поворачивается. Да разве таких выгоняют? Таким людям, как Иван, цены нет. Сам он ушел. Злою слезой плакал, когда с морем прощался, а ушел…
— И где же он?
— Да кто его знает… Велика земля, — и мой собеседник широким движением указал на еле обозначенную за кормой, уходящую за горизонт темную полоску побережья.
Спокойное море чуть покачивало судно. Далеко замигал зеленый глаз маяка. Сгустились и померкли поздние краски заката. Судно уходило в ночь, беззвездную и влажную.
Мы сидели на палубе. Где-то внизу, в непроницаемой тьме, мерно вздыхало море.
В эту ночь я услышал бесхитростный рассказ о том, как боцман Иван Кузнецов оставил свое судно и простился с морем.
— …Какой он был из себя наш боцманюга? Не скажу, чтобы великан или красавец особенный. Роста он был чуть повыше среднего, в плечах широк, волосы сзади стриг коротко, а на лоб напускал чубчик. Взгляд у него был открытый и веселый, но какой-то особенно зоркий, — людей умел быстро различать, кто чего стоит. Посмотрит на тебя раз, другой и кажется все задние мыслишки твои насквозь видит. Ну, что еще о нем сказать? Да, сила еще в ручищах была у него большущая. Сожмет ладонь — скорчишься и присядешь; а когда отпустит, долго будешь лапкой потряхивать да «ай-яй-яй» приговаривать. Только не любил Иван свою силу зря, ради пустого бахвальства, показывать. Раза два только я и видел, что он так здоровается. Это у него называлось — «по-крепкому».
Был он в то время средних лет, а прошел уже, как говорится, и огни, и воды. На самых дальних морских путях побывал. Ходил в Антарктиду на китобойце, бил моржей у Командорских островов, на какой-то шхуне попадал в кораблекрушение у Охотского побережья. Выбрался он тогда на голые камни и неделю отсиживался на пустынных скалах неприютного мыса. Подобрали его охотники полуживого. А через два месяца он уже боцманил на «Исети».
Беспокойная морская судьба занесла его на этом траулере в Берингово море, на экспедиционный лов. Тралили мы тогда в холодных глубинах камбалу, громадных палтусов и редкостную угольную рыбу.
Нелегкой была служба в беринговоморской экспедиции: пять — шесть месяцев без берега. Не шутка. Но на «Исети» хлопцы носы не вешали. Служить с Иваном было как-то легче — у него все так «налажено», что ребята не кисли, не скучали.
Ну, а в работе был он лют. Про него говорили: «Наш боцманюга в пяти местах сразу успевает». И в самом деле, если тревога или аврал какой, видели его в одно и то же время на корме, на баке и в палубной надстройке.
Должно быть, заметив, что сказал немыслимое, мой собеседник притушил папиросу и добавил:
— Ну, конечно, так говорится только. А