Шпионки. 12 женщин, рискнувших всем - Мария Васильевна Юданова
В воспоминаниях современников можно встретить диаметрально противоположные суждения о политической деятельности жены посла. Так, Карл Гренвилл (с 1837 г. посол Великобритании в Париже) считал пребывание Ливен во Франции весьма благоприятным для стабилизации русско-французских отношений. Он писал: «Ее присутствие в Париже в подобных обстоятельствах должно быть очень полезным ее двору, поскольку такая женщина, как она, всегда умеет найти информацию, интересную и полезную». Крупный политический деятель времен Июльской монархии Шарль Ремюза сравнил Ливен с изможденной птицей; английское общество нашло, что она «восхитительна».
Княжна Шаховская весьма отрицательно отзывалась о государственной деятельности княгини Ливен. По ее словам, император Николай I гораздо вернее философа-протестанта Гизо сумел оценить эту замкнутую душу женщины-дипломата. Как писала Шаховская, «несмотря на все очарование и изворотливость княгини Ливен, на ее знание придворных интриг, несмотря даже на влияние такого любимца, каким был Александр Бенкендорф, государь не изменял своего мнения о ней». Далее Шаховская ссылается на члена французского посольства графа де Рейзе, который в «Воспоминаниях» упомянул об «отвращении Николая I к Ливен: княгиня Ливен своей деятельностью навредила России; она не оказала тех услуг, которыми рисовалась в глазах публики, а, напротив, имела пагубное влияние на ход переговоров, предшествовавших Крымской войне». Шаховская также цитирует маршала Кастеляна, который в «Дневнике» привел высказывание императрицы Евгении о княгине Ливен: «Война была создана этим женским посольством».
Мнение княжны Шаховской можно оспорить — во многих мемуарах и дневниках часто встречается одна небольшая история, которая дает представление о дипломатической роли княгини Ливен. Однажды утром посол был вызван к английскому принцу-регенту. Последний принял его с особенным благорасположением, усадил его, довольно долго говорил с ним о сугубо бессмысленных вещах и отпустил его, взяв слово, что посол вернется. Весьма удивленный, посол вернулся, тем не менее, уверенный, что завтра он узнает об этом больше. Он вернулся и получил такой же прием, как и накануне. Но когда он уходил от регента, то больше не получил приглашения вернуться, при том, что разговор опять касался лишь банальных вещей. «Я в самом деле не знаю, зачем он вызывал меня к себе», — говорил он по возвращении в посольство. Ответ жены не заставил себя долго ждать. Регент носил парик, и, заметив, что у князя Ливена были красивые, со вкусом уложенные волосы, он решил сделать себе парик по образу прически посла, укладку которой он хотел самолично изучить два раза. Доде, биограф княгини, на основании свидетельств современников, заключает, что «…дела в посольстве велись самым лучшим образом, и княгиня Ливен ухитрялась составлять в том честь мужчине, чье имя она носила. Информирует его именно она, именно она ведет расследования, опрашивает, вынуждает людей говорить и привлекает к себе кого угодно, кто может дать ей документальные сведения».
Д. Ливен неоднократно поручались важнейшие дипломатические миссии. Так, например, 12 января 1816 г. графиня была удостоена за заслуги ордена Св. Екатерины 2-й степени. А в 1825 г. графиня была вызвана в Санкт-Петербург для выполнения особо важного задания императора Александра I: ее задачей было содействовать русско-английскому сближению. Показателен сам факт, что именно Дарью Христофоровну, а не ее мужа вызвали в Петербург. Это связано с тем, что К. Нессельроде хорошо знал о ее истинной роли в российском посольстве, ценил ее ум, политические способности, ее связи и контакты в Англии. Дарья Христофоровна сумела произвести в этот раз очень сильное впечатление на императора. Будучи под впечатлением от первого же разговора с ней, он заметил ее брату Александру Бенкендорфу: «Ваша сестра покинула нас молодой женщиной; сегодня я нашел ее государственным деятелем». В письме к министру иностранных дел графу Нессельроде император Александр I шутя сетовал, что графиня Ливен носит юбки — из нее вышел бы блестящий дипломат.
В то же время эта миссия была показательна и в другом плане: несмотря на то, что Ливен всегда была предана интересам России, служить отечеству она могла только за его пределами. По складу ума она стала совершенно западным человеком; ей было абсолютно чуждо придворное стремление к лести и подлости, и поэтому, радуясь встрече с родиной, она очень тяготилась «невыносимым придворным этикетом». «Я видела это зрелище прежде, — писала она, — но я не думала о нем; сегодня же оно меня поразило… Эти занятия пустыми делами; эта важность, которая придается мелочам; эта манера каждого русского спешить, чтобы потом долго ждать; это абсолютное самоуничижение и подобострастность к персоне суверена. Все это разительно отличалось от страны, откуда я приехала». Как отмечала Ливен впоследствии в своих «Политических воспоминаниях о союзе с Англией», вице-канцлер Карл Нессельроде, страшно робевший перед государем, поразился смелости, с которой она беседовала с царем, а ее саму поражал страх министра при общении с императором: «Никогда еще он не осмелился дискутировать с ним».
Безусловно, в поведении Ливен сказывались двенадцать лет, проведенных к этому времени в Англии, где она была в дружеских отношениях с королем и крупными государственными деятелями. Она уже привыкла к европейскому, совершенно отличающемуся от российского, стилю жизни. Удивление Нессельроде, в известной мере, помогает понять, отчего ей так и не удалось адаптироваться к российской действительности и почему она предпочла всю жизнь преимущественно жить за границей.
Тем не менее графиня Ливен с глубокой скорбью встретила известие о смерти императора Александра I. 15 (27) декабря 1825 г. она писала из Брайтона графу Чарльзу Грею (тому самому, увековеченному сортом английского чая «Эрл Грей»), с которым незадолго до этого у нее завязалась оживленная переписка: «Император Александр был наилучшим из государей — наиболее гуманный, благородный и справедливый из людей. В течение своего двадцатипятилетнего самодержавного правления он пользовался этой властью только для того, чтобы делать добро. Его память будет благословляема долгое время, пока существует русский народ».
Восшествие на престол Николая I ничуть не умалило, а, скорее, еще более упрочило положение супругов Ливен. Одним из первых официальных актов царя стало утверждение Христофора Андреевича на высоком посту официального представителя Российской империи в Лондоне. Следом пришло приглашение посетить Петербург, где посланнику было отведено важное место на церемонии коронации, кроме того, Николай I пожаловал ему княжеский титул. Свежеиспеченная княгиня Дарья Христофоровна с восторгом отзывалась о новом императоре, в частности, в письме к брату А. Бенкендорфу от 13 августа 1826 г.: «Я