Матисс в Марокко. Путь света и цвета: две зимы, изменившие искусство - Джефф Келер

* * *

Свою творческую индивидуальность Матисс обрел не в парижской студии, а за тысячу километров к юго-востоку, на побережье Средиземного моря. В начале 1898 года он отправился с Амели на медовый месяц в Лондон. Отчасти его к этому побудил Камиль Писсарро, восхвалявший полные света картины Уильяма Тернера в Национальной галерее. Затем он отправился на Корсику, принадлежащий Франции остров к югу от Сардинии.

«Я нахожусь в чудесном месте, где, вероятно, пробуду очень долго (не берусь утверждать, что два года), – писал он Марке в последний день февраля 1898 года, через две недели после прибытия. – Невероятное место. Миндальные деревья в цвету среди серебристых олив, и море, синее-синее, настолько синее, что хочется съесть. Темно-зеленые апельсиновые деревья с плодами, похожими на драгоценные камни, высокие эвкалипты с пестрой, как перья петуха, и темно-синей листвой. А вдалеке почти всегда виднеются заснеженные вершины гор»[4]. Это стало настоящим откровением. «Я был сражен, все сияет, все полно светом и цветом»[5], – говорил он позже.

Матисс не пробыл на Корсике два года, как мечтал. Однако он прожил там до конца июля (к этому моменту Амели забеременела). За шесть месяцев он создал 55 картин. Он был очарован.

Тем не менее результаты его работы впечатлили далеко на всех. Его друг Анри Эвенепул, бельгиец по происхождению, но который тоже учился в студии Моро и чьи работы посмертно стали относить к фовизму (он умер от тифа в 1899-м в возрасте 27 лет), считал, что корсиканские полотна были написаны «эпилептиком и сумасшедшим импрессионистом!»[6]

И тем не менее. Матиссу исполнилось 28 лет, он был начинающим художником, пытавшимся найти свой путь в искусстве. Невозможно описать, какое влияние оказало на него пребывание в Средиземноморье. Он очутился в раю – голубые небеса и яркие краски, каких он не встречал ни на севере Франции, ни в Париже. «Это не изменило его дисциплинированного мышления, но полностью захватило его воображение. Солнце и сверкающие цвета придали его живописи особый колорит, который впоследствии стал неотъемлемой частью его палитры»[7], – писала Джанет Фланнер в журнале The New Yorker в отзыве на ретроспективу художника в Музее Современного Искусства в 1951 году.

* * *

Прорыв случился в 1905 году на Осеннем салоне. Там Матисс представил непривычные по своему цветовому решению полотна наряду с аналогичными радикальными фовистскими работами Дерена, Камуана, Вламинка, Марке, Мангина и Жана Пюи. Тридцатипятилетний Матисс оказался самым старшим из фовистов. Камуан и Дерен были моложе на 10 лет, а Брак – на 13.

Их картины встретила суровая критика. Один из рецензентов сравнил их с «краской, выплеснутой зрителю в лицо»[8]. Президент Франции Эмиль Лубе отказался открывать выставку в Гран-Пале из-за зала VII, где висели эти красочные полотна. В центре выставки стоял бюст ребенка, вылепленный в итальянской манере, что вызвало известный комментарий критика Луи Воселя: «Донателло среди диких зверей». Вскоре оскорбительную комнату стали называть «клеткой диких зверей» (фр. «cage aux fauves»), что подарило название всему движению.

Фовизм был первым новым направлением в художественном искусстве в начале XX века. Он не только нарушал каноны достоверного изображения реальности, но и разрывал с импрессионизмом и постимпрессионизмом, шел дальше в свободе обращения с цветом. Его ответом природе стали яркие, смелые, ненатуралистичные цвета. Краски не всегда смешивались, зачастую брались прямо из тюбиков и накладывались на холст смелыми мазками. Таким образом фовисты передавали на своих полотнах свой яркий и эмоциональный отклик на природу. Цвет и выразительность картины отражали не сам предмет, а впечатление художника от него; не пейзаж с рыболовными лодками в гавани, а интуитивное восприятие этого пейзажа художником. Море может быть красным, деревья – голубыми, лицо женщины – любого оттенка, кроме оттенка кожи.

Наибольший гнев на Салоне 1905 года навлекла на себя «Женщина в шляпе» – портрет жены Матисса, на котором ее лицо испещрили зеленые, синие, желтые и красные пятна. «Там было много вполне приятных картин, но была одна картина совсем неприятная. Она приводила публику в бешенство, так что пытались даже соскабливать краску» [9], – писала Гертруда Стайн о работе Матисса. В такие моменты Амели преисполнялась силы и ярости. «Что до меня, то я в своей стихии, когда горит дом»[10], – говорила она о реакции на портрет. Она позировала и для других радикальных ранних картин мужа, например для «Зеленой полосы» (см. изобр. 1), на которой светло-зеленая полоса рассекает ее лицо.

Такой вид искусства оказался непростым для понимания, революционным. По признанию даже такой искушенной ценительницы, как Гертруда Стайн, само воплощение авангарда, его было нелегко постичь. «Сейчас, когда все и ко всему уже привыкли, очень трудно передать то ощущение тревоги, которое испытывал человек впервые взглянувший на развешенные по стенам студии картины, – писала она в “Автобиографии Элис Б. Токлас” о работах Матисса, Сезана и Пикассо, висевших на стенах ее дома в Париже. – А пока я была в полном замешательстве, и я смотрела, и смотрела, и была в полном замешательстве»[11].

Стайн остро ощущала их влияние и понимала, что в искусстве происходит нечто совершенно новое. Она полностью осознавала значимость этих работ. Фовизм просуществовал всего несколько лет (к 1908 году большинство художников, работавших в этом жанре, перешли к другим стилям живописи). Но его экспрессивное и необузданное отношение к цвету предвосхитило абстракционизм. Влияние этого направления ощущалось еще многие годы в новых течениях авангардного искусства.

* * *

Однако скандал сам по себе не прокормит, не купит краски. Матисс должен был продавать полотна. Он с увлечением и убежденностью открывал новое, но пока о хоть какой-то финансовой стабильности он мог только мечтать. К 1912 году он так ее и не добился. Он рисовал уже больше 20 лет, а уверенности в завтрашнем дне не прибавлялось, тревога росла. «И все же счастье, которое человек испытывает, когда добивается успеха, не сравнится с тяжестью неудачи»[12], – говорил он к концу жизни. В этот период его ждали один провал за другим, казалось, горестные чувства перевешивают все остальное.

Однако, когда возникла идея отправиться в Танжер, стремление написать хорошее полотно перевесило осторожность. Даже сама возможность новой работы всегда была для него в приоритете. Матисс не мог остановиться.

Спонтанное решение провести зиму в Марокко было рискованным с финансовой точки зрения. Меньше десяти лет назад он не мог продать ни одной картины, и воспоминания о годах бедности не давали ему покоя. Это чувство, подобное голоду, никогда не исчезало до конца.

В 1908 году благодаря финансовой и логистической помощи друзей, среди которых были Стайны и Ганс Пурман – немецкий художник, управлявший студией Матисса, – он открыл академию. Со временем в нее поступят сотни студентов, в том числе из Скандинавии и Америки. Несмотря на то