Матисс в Марокко. Путь света и цвета: две зимы, изменившие искусство - Джефф Келер

Глава 3

Путешествия давались Матиссу нелегко. Чувствительный художник был склонен к периодам затяжной депрессии, тревоге и паническим атакам. Нервозность, казалось, пропитывала его насквозь. Если верить словам Жоржа Дютуи, будущего зятя Матисса: «Неспособность расслабиться, изнуряющий труд, полное неумение разделить с ближним, в покое, хотя бы слезы или улыбку»[1] – вот что являлось отличительными чертами его характера.

В довершение всего Матисс был подвержен длительным периодам бессонницы. Во время этих изматывающих ночей Амели читала мужу вслух до рассвета или пока он не начинал дремать. Зачастую, когда она уже тихо откладывала книгу, ее прерывал его голос: «Продолжай читать»[2].

Зимой, во время одиночного путешествия по Испании, бессонница превратила его жизнь в ад. «Полтора месяца я не спал. Стоило мне задремать – я тут же просыпался в панике. Я был измотан, выжат до последней капли»[3], – рассказывал он после. В конце концов в Севилье он пережил нервный срыв: «Кровать содрогнулась – и я не смог сдержать вырвавшийся из горла тихий надрывный крик»[4]. В лихорадке, измученный болезнью, он прибег к опиумной настойке.

В каюте «Ринджани» по пути в Танжер у него получилось выспаться. Но бессонница вернулась в первую же ночь в отеле. Ветер стучал деревянными ставнями их угловой комнаты, пока Амели старалась успокоить мужа.

Прошлой зимой он ездил в Испанию без Амели. Несмотря на то что он должен был уехать всего на месяц, его возвращение заняло вдвое больше времени. Ее письма переполняло недовольство им. В один момент, в разгар его затянувшегося отсутствия, она так разозлилась, что съехала из их дома. Потребовалось вмешательство семьи, чтобы заставить ее вернуться.

В этот раз Амели не осталась зимовать во Франции, а отправилась с ним в Марокко, оставив троих детей дома. Их двое мальчиков – Жан, которому только исполнилось 13, и 11-летний Пьер – находились под присмотром родственников, а 17-летняя Маргарита, внебрачная дочь Матисса от связи с моделью Камиллой Жобло, осталась вести домашнее хозяйство в Исси-ле-Мулино на юго-западной окраине Парижа. У Маргариты там было совсем немного друзей и соседей, и она скучала. Ниже по склону холма располагалась психиатрическая лечебница, и по ночам Маргарита часто не могла уснуть, прислушиваясь к шуму ветра в кронах деревьев, окружающих виллу, и стуку веток об окно. «Днем скука, – пишет Маргарита отцу и Амели, – а ночью – ужас»[5].

Амели была всецело предана своему мужу и делала все возможное, чтобы он мог сконцентрироваться на работе. С самого начала их отношения строились на том, что она согласится на эту роль.

Матисс женился на Амели Парейр, красивой темноволосой женщине из Тулузы с большими, широко расставленными глазами, в январе 1898 года. Они познакомились на свадебном банкете в Париже не раньше, чем за три месяца до свадьбы. За день до банкета он решил разойтись со своей бывшей натурщицей Камиллой Жобло, оставив ее и их дочь Маргариту на острове Бель-Иль[6], у бурного побережья Бретани, и отправился на церемонию в одиночку. Двадцативосьмилетний Матисс был другом жениха, а Амели, на три года младше его, – подружкой невесты.

Их роман развивался стремительно и был скорее прагматичным, нежели пылким. Матисс понимал, что, какое бы место Амели ни занимала в его жизни, она никогда не сравнится с его главной страстью. «Мадемуазель, я вас очень люблю, – предупреждал он после помолвки, – но живопись я всегда буду любить сильнее»[7].

Амели смирилась с тем, что жизнь с начинающим художником будет полна самопожертвования и аскетизма. С преданностью делу и настойчивостью она взяла на себя эту роль, никогда не сомневаясь в ценности своего вклада. Через несколько месяцев после свадьбы она переехала в квартиру-студию Матисса на набережной Сен-Мишель, чтобы буквально жить среди его творений (и настоящей любви). Помимо того, что Амели часто служила ему моделью, она приглядывала за студией, следила, чтобы другие модели были всем довольны, и каждый вечер мыла его кисти. Амели стала для него опорой и поддержкой, обеспечивала художнику и душевный покой, и (в начале брака) устойчивое материальное положение. Пока полотна ее мужа не продавались, она торговала шляпками в своем небольшом магазинчике. Три года ее шляпки были главным источником дохода семьи [8]. Спустя годы их близкий друг Шарль Камуан в разговоре с французским писателем Раймоном Эсколье восхвалял преданность Амели мужу и его искусству: «Его брак был чрезвычайно счастливым; исключительно преданная ему, Амели Матисс работала, чтобы он мог заниматься только своей живописью! Прелестна, мужественна и полна веры в талант своего мужа» [9].

Несмотря на то что Матисс запечатлел пленительные глаза и изогнутые брови жены на многих портретах, его картины не передают в полной мере ее благородной, статной красоты, отраженной в фотографиях. Как и опубликованные комментарии Гертруды Стайн о ее внешности не отражают действительность. Вместе со своим мужем Амели была завсегдатаем субботнего салона Стайнов на улице Флёрюс и знала всю их семью. В своей самой знаменитой работе Стайн довольно оскорбительно описывает Амели: «Она была темноволосая и держалась очень прямо, и у нее было продолговатое лицо и большой, сильный, всегда чуть приоткрытый рот прямо как у лошади и целая копна густых темных волос»[10], – писала Стайн в книге 1933 года «Автобиография Элис Ю. Токлас», которая была полна сплетен, пропитана эгоизмом и привела к разрыву отношений со многими старыми друзьями.

Матисс выступил в защиту Амели, в любопытном, хотя и не слишком уверенном опровержении. Оно указывало на многочисленные неточности в творчестве Стайн и было опубликовано в приложении к парижскому журналу transition – экспериментальному литературному ежеквартальному изданию, распространявшемуся в основном через книжный магазин Сильвии Бич «Шекспир и компания». «Мадам Матисс была очень милой тулузкой, прямой, с хорошей осанкой и прекрасными темными волосами, особенно очаровательно росшими у нее на макушке. У нее была симпатичная шея и очень красивые плечи, – писал художник. – Несмотря на свою скромность и сдержанность, она производила впечатление очень доброго, сильного и благородного человека. Ее щедрость и доброта никогда не служили корыстным целям» [11].

* * *

На протяжении всей жизни Матисса его страсть к творчеству не ослабевала. Он свято следовал завету скульптора Огюста Родена: «Travailler, toujours travailler»[8] [12] (или, как писала Гертруда Стайн в «Автобиографии Элис Б. Токлас», «Матисс работал каждый день, и каждый день, и каждый день, и работал он ужасно много»[13]).

Однако сейчас, в Танжере, под серым дождливым небом, работать так, как он привык и надеялся, стало совершенно невозможно. Дождь лишь усугубил его бессонницу и усилил головные боли.

Живопись была не только его страстью, но и убежищем. В усердной работе он находил спасение[14]. Она помогала ему избавиться от нервозности или, по крайней мере, отвлекала внимание. Запертый