Повести и рассказы - Роберт Рик МакКаммон

И теперь его истязали в его персональном Аду. Что ж, пожалуй, тост, который она предложила, был не лишён смысла.

За свободу?

За хорошие решения?

За солнце, что заходит на западе.

Это какой-то особый тост? — он вспомнил собственный вопрос.

И она ответила: Я надеюсь, ты его вспомнишь, когда придёт время.

Он, наконец, вспомнил, что она хотела сказать ему.

Казалось, она и сейчас говорила с ним. Её тихий голос из царства мёртвых звучал внутри него.

Их нельзя остановить с Востока. Ни в одних наших самых смелых мечтах. Даже если мы попытаемся притвориться, что это не так, их не остановить… и когда этот город погибнет, я погибну вместе с ним тоже, потому что я уже выбрала своё поле битвы. Но ты… на Западе… возможно, сумеешь принять хорошие решения, которые помогут тебе выжить. Ты сможешь убрать свою винтовку навсегда, когда больше не понадобится сеять смерть. Ты сможешь быть честным немцем, который переживёт войну, которую бессмысленно продолжать, и присягнуть британцам или американцам. Возможно, потребуется какое-то время, прежде чем ты обретёшь свободу… но ты обретёшь её.

Вот видишь? Я ведь всё говорю верно, разве нет?

— А затем ты убил её, — сказал Риттенкретт. Он отвёл руку назад и воткнул нож для резки льда в открытую нижнюю часть левой руки Майкла.

Эта небольшая боль ничего для него не значила.

— Ты британец? — теперь от ткнул ножом в правую руку пленника и провернул лезвие. — Американец? — нож погрузился в левое бедро. — Ты русский? — перед этим возникла пауза, а затем он вонзил нож для колки льда в правое яичко Майкла. — О-о, — протянул Риттенкретт, услышав крик сквозь стиснутые зубы. — Похоже, хоть этим тебя можно пронять.

Его зрители, притаившиеся в темноте, рассмеялись.

Риттенкретт кивнул тому, кто отвечал за ручку дыбы.

Клак… клак… Два поворота. Агония во время агонии. Туман пота и новый поток крови из носа Майкла. Следующий поворот ручки вырвет ему руки и ноги из суставов.

— Спрошу ещё раз, — произнёс Снеговик. — Ты британец?

Нож погрузился в бок Майкла, и новая кровь полилась на пол.

— Ты американец?

На этот раз под удар попала правая щека. Риттенкретт не сразу извлёк нож, позволив ему некоторое время вибрировать под собственным весом.

— Ты русский? — рука Риттенкретта замерла в воздухе. Конец сигариллы был раскалённым докрасна, как его лицо.

Нож воткнулся в мягкую плоть между пенисом Майкла и мошонкой.

— О, я промахнулся! — усмехнулся Снеговик, вытащив нож и ткнув им в левое яичко пленника.

Зрители зааплодировали, и он направил лезвие дальше. Затем остановился, чтобы выпить воды и поджечь свежую сигариллу.

— Какой смысл хранить молчание, майор? — спросил он, повернувшись к обливавшемуся кровью и потом пленнику, растянутому на дыбе. — Я ведь просто спрашиваю о твоей национальности, вот и всё. Фактически, я хочу узнать, на кого ты работаешь, — он снова занял свою позицию и поднял нож. — Итак, начнём снова. Ты британец?

Нож сверкнул в грязноватом свете и вонзился в левую ногу Майкла над коленом.

— Ты американец?

На этот раз лезвие проткнуло верхнюю часть груди в области ключицы.

— Ты русский? — Риттенкретт занёс нож высоко. — Знаешь, кем бы ты ни был, это бесполезно. С тобой уже, считай, кончено. Не только с тобой, но и со всей твоей работой. Потому что, знаешь ли, одно авторитетное лицо донесло, что учёных всего несколько дней отделяет от того, чтобы завершить работу над «Чёрным Солнцем», и когда эта работа завершится, ничто не сможет устоять против Рейха.

Свет поблёскивал на окровавленном кончике ножа.

Капля крови упала, попав Майклу на лоб.

Он запомнил услышанное.

Чёрное Солнце.

Всего несколько дней.

Что-то внутри него, что он так старался усыпить… а возможно, даже усыпил на некоторое время, теперь разливалось по его мускулам и заставляло его широко раскрыть горящие яростью зелёные глаза.

Чёрное Солнце.

Что же, во имя Бога, это может быть?

Забыв о себе, забыв обо всей своей боли, которая ныне объединилась в одну огромную непрекращающуюся агонию, он вспомнил о своём долге, который заключался не только в том, чтобы отвлекать Франциску Люкс. В миг эта мысль оттянула его от самого края, очистила голову.

Он знал, кто он. Знал, кем он должен быть. И знал, почему.

Майкл посмотрел на Снеговика и заговорил. Его голос походил на хриплый скрежет, и говорил он по-английски.

— Лучше бы… ты этого не говорил.

— Он сказал что-то! — с искренним изумлением воскликнул Риттенкретт, поворачиваясь к остальным. — И, похоже, это был английский. Утманн, иди сюда! Ты, вроде, говоришь по-английски?

— Я убью тебя, — прохрипел Майкл Галлатин — растянутый на дыбе узник Гестапо.

— Что? — Риттенкретт наклонился к нему, зажимая сигариллу зубами в левом уголке рта.

Снеговик поистине не мог знать, что сейчас видит, пожалуй, самую идеальную упаковку в мире.