Повести и рассказы - Роберт Рик МакКаммон

помрачнел. Это было ужасно. Он не плакал, не кричал и не злился, потому что Форбс такой человек — он всё держит внутри себя. Но он так ждал, что Мэри родит ему наследника, что весть о потере ребёнка сломила его. Мэри неуверенно говорила ему, что они могут попробовать ещё раз, но это не улучшало настроения Форбса. Он был мрачен, Мэтью. Темнее самой темноты. Мы все пытались подбодрить его, видит Бог, мы старались, как могли, но я думаю, что это поместье было самым худшим местом, куда Форбс мог приехать, потому что тут семейное проклятье настигло его. Я боюсь, что в этом доме, где покончил с собой наш отец, клубится тьма. И, возможно, она могла… — Тракстон замолчал и покачал головой, не желая продолжать.

— «Она могла» — что? — спросил Мэтью.

Взгляд Тракстона затуманился, когда он заговорил:

— Возможно, само это место вызвало у моего брата первые проблески безумия. И, возможно, он не говорит всей правды о том, как именно погибла Мэри. В самом ли деле он пытался спасти её, когда она упала? Или он всё ещё был в ярости из-за её выкидыша? Мне неприятно думать, что он может быть хоть как-то причастен к смерти Мэри, однако это бы объяснило и его великое горе, и его заблуждение.

Мэтью молчал, потому что подозревал, что сейчас ему сообщат ещё больше подробностей.

— Вы, наверное, не понимаете всей силы ненависти, Мэтью, — последовало очередное тихое заявление. — Или ревности. Или желания жить вечно. Такое злополучное сочетание может покалечить неокрепший ум ребёнка. Я знаю об этом не понаслышке. Уиттон был не только сумасшедшим, но и ненавидел своих сыновей, потому что понимал, что они — мы — когда-то заменим его. Он бил нас, оскорблял, унижал, стыдил за любой проступок, говорил, что мы недостойны носить его имя. Страшно подумать обо всех ужасных вещах, что мы пережили. Наша мать тоже многое пережила, что, вероятно, усилило чувство вины Уиттона, когда её не стало. А ведь был ещё Персиваль, который изливал на Уиттона ту же ненависть и ревность к жизни, которую наш отец позже обрушил на нас. Так что… Симона и я говорили о детях, но меня пугает мысль о том, чтобы привести в этот мир невинное дитя, к которому я, в силу своего фамильного безумия, буду относиться с такой же ненавистью, какую пережил сам. — Он вздрогнул от этого слова. — Пережил, — повторил он и умоляюще посмотрел на нью-йоркского решателя проблем. — А я действительно всё это пережил? Оно осталось в прошлом?

— Вы в любом случае ходите среди живых, — сказал Мэтью.

— Правда? — переспросил Тракстон с жуткой кривой ухмылкой.

Мэтью откинулся на спинку сиденья, а Тракстон сосредоточил внимание на лесе, проползающем мимо его окна. Мэтью казалось, что вся эта ситуация выбивает Харриса из колеи. И где, чёрт возьми, Грейтхауз, когда он так нужен? Впрочем, Великий тоже вряд ли бы здесь помог, потому что это дело прдназначалось для мозгов, а не для мышц.

Коготок увяз — всей птичке пропасть, — решил Мэтью и понял, что ему придётся довести это дело до конца. Он либо разоблачит «призрак», либо признает человека сумасшедшим. Это его ответственность. Наследием этой семьи было уныние, какие бы крепкие кареты они ни производили, и колёса у их собственных карет оторвались задолго до смерти Мэри Тракстон. Если ещё точнее, то задолго до её рождения.

Вечер опустил на мир все оттенки декабрьской синевы, лес потемнел и стал почти чёрным. Из окна Мэтью увидел, что они проезжают через небольшое поселение. Должно быть, это и есть Браунс-Харбор. Он почувствовал запах каминного дыма и солёной Атлантики — море здесь было совсем недалеко, на востоке. В деревне было всего несколько деревянных и каменных домов, из окон которых струился свет ламп. Мэтью заметил вывеску торгового поста, прежде чем карета проехала дальше, и лес снова сомкнулся вокруг них. Лошади начали взбираться на довольно крутой холм.

Дом на вершине скалистого утёса, — подумал Мэтью. Он прижался лбом к стеклу, стараясь разглядеть поместье по мере их приближения, и через мгновение ему захотелось придержать своё любопытство.

Перед ним высилась каменная громада, похожая на необъятное тёмное пятно на фоне звёздного неба. Вокруг него поднимались голые ветви высоких деревьев, которым морской ветер придал пугающие искажённые формы. Мэтью заметил высокие прямые стены, остроконечные крыши, дымоход… затем ещё стены, ещё крыши, ещё один дымоход… Это был почти орнамент, которому не было конца.

Настоящий замок, — подумал он. — Хотя нет. Собор.

Но нет. Это был не замок и не собор, хотя элементы и того, и другого здесь присутствовали. Это была крепость.

Мэтью увидел свет ламп сквозь жёлто-голубые витражи окон. Выше краснело круглое окно, пропускавшее свет на голые верхушки деревьев. Каменная башня поднималась к самым звёздам. Может, это колокольня? Остроугольные крыши возвышались над древесными верхушками. Мэтью заметил балконы, с которых открывался панорамный вид на Атлантику. Он также отметил, что дорога здесь была ухожена и посыпана белым гравием. Она извивалась между подстриженными живыми изгородями и вела к самому крыльцу поместья. На территории у самого дома стояло несколько Т-образных столбов, расположенных на небольшом расстоянии друг от друга, и с каждого свисало по два горящих масляных фонаря. Однако даже это не помогало до конца рассеять клубящуюся здесь тьму. Это место внушало мрачную торжественность каждому, кто сюда прибывал. Тёмные камни стен блестели от влаги, поднимающейся с моря и разносимой ветром. Сырость здесь чем-то напоминала сырость мавзолея.

Замок… собор… крепость…

Склеп.

Карета остановилась у первой ступени крыльца, прямо напротив монументальной дубовой двери.

— Что ж, — сказал Харрис Тракстон. В условиях этого мрачного, запятнанного смертью поместья его следующие слова прозвучали отталкивающе: — Вот мы и прибыли.

Клегг на облучке несколько раз позвонил в колокольчик, чтобы предупредить обитателей поместья об их прибытии.