Повести и рассказы - Роберт Рик МакКаммон
Нынче мне не приходится ради денег горбатиться с утра до вечера, слышите? Деньги — это зелёная смазка, что движет миром, и в наше время нужно иметь их целую кипу, чтобы сводить концы с концами. Чем я только раньше не занимался: был водителем грузовика, механиком, полировщиком гробов в похоронном зале, продавцом подержанных автомобилей и барменом в кантри-вестерн баре. Нужно делать всё возможное, чтобы выжить, я прав? А никто никогда не говорил, что Дуэйн Прессли из тех людей, которые упустят благоприятную возможность, ежели та подвернётся. Вот почему я начал напяливать наряды Элвиса, наносить на себя грим и так далее; вот зачем мы с Мирали влезли в это дело с вызовом духа.
Тэмплин — тихий городок. Чёрт, да Арканзас — это тихий штат. Мирали (моя девушка вот уже шесть лет) работает в «Салоне красоты для утончённых леди» на центральной улице Тэмплина. Она может со всей прямотой заявить: за много лет народ Тэмплина истосковался по развлечениям. Последней актрисой, что заезжала в эти края, стала Джоуи Хизертон: её автобус заплутал по пути к отделению «Сухопутных войск национальной гвардии» в Юстасе, расположенном в сорока милях к югу от нас. В общем, Мирали знала о моей схожести с Элвисом. Когда ты выглядишь как Король и носишь фамилию Прессли, твоя судьба предрешена. Смекаете, к чему я клоню? Я немного пою, а найти кого-нибудь, кто могет лабать на гитаре, не составит большого труда. И вот Мирали собрала мне группу. Она — маленькая сообразительная леди. И амбициозная в придачу. Она тут же пошла и купила видеозаписи Элвиса, и я приступил к их изучению. Всё это завертелось сразу после того, как меня уволили из тэмплинской «Пивнухи» за то, что я втихую продавал спиртное несовершеннолетним. Ну должен ведь человек как-то зарабатывать, правда? Чёрт, это же так по-американски! Короче, у меня появилась куча времени, чтобы, валяясь на кровати, изучать старину Элвиса на тех концертных записях. А ещё там были кассеты, на которых он просто рассказывал о своей жизни и всем прочем, так что я смог услышать его гнусавый, с идеальным мемфисским акцентом голос. Потом я начал репетировать с группой. Песни вам знакомы: «Охотничий пёс», «Жгучая любовь», «В гетто», «Тюремная скала» — все те мелодии, что заставляют воспоминания светиться, точно угли барбекю летним вечерком. Двигался я лучше, чем пел. Но с другой стороны, вам, возможно, придётся сказать то же самое и о самом Короле.
Мирали достала мне костюмы — сплошь чёрная кожа, высокие воротники и море стразов. Она заглянула в «Пивнуху» и уговорила мистера Риггстона разрешить нам выступить там в субботу, и это, чёрт возьми, было бы ложью, скажи я, что не обливался потом от волнения. Первые несколько номеров получились довольно паршивыми. Мои узкие штаны лопнули по шву, но я знай себе продолжал выступать, потому что какая-то женщина вопила: «Элвис!» — и это вроде как распаляло меня. Позже я узнал, что Мирали дала женщине пять баксов, чтобы та это выкрикивала. И всё же справились мы весьма неплохо. Настолько неплохо, что мистер Риггстон пожелал увидеть нас и на следующих выходных, и даже подал объявление в «Джорнал» — тэмплинскую газетёнку. Примерно через месяц в «Пивнухе» было уже не протолкнуться от народа. Как я и говорил, люди изголодались по развлечениям.
— Да ни в жисть! — сказал я Мирали, наблюдая, как парень заходит в «Кентукки Фрайд Чикен». На мне была кепка, прятавшая «помпадур», а моё лицо не покрывал макияж «под Элвиса». Я положил пистолет обратно на пол. — Не может он им быть. Этот парень здоровый, как дверь амбара.
— А я говорю: это он! — Её голубые, словно Рождество, глаза нацелились на меня; от их взгляда поджал бы хвост и питбуль. — Ты же видел, как он шёл!
— Чёрт, да это какой-то жирдяй. Все жирдяи ковыляют на один манер.
— Нет! Я имею ввиду, как он двигал плечами! Ну ты же понимаешь о чём я! Ты сто раз видел это на записях! Говорю тебе: это он. Даже не спорь со мной!
Когда Мирали волнуется, она не хочет, чтобы ей перечили. И видит бог, я бы не рискнул попробовать. Мирали — это сто фунтов взрывчатки с двухсекундным запалом. Я лишь пожал плечами. Парень, на моих глазах прошаркавший в закусочную «Кентукки Фрайд Чикен», был одет в потёртый коричневый плащ и ковбойскую шляпу, которая до того запаршивела, что приобрела блевотно-зелёный оттенок. Весил толстяк, наверное, что-то около трёхсот фунтов; воротник его плаща был поднят, и не позволял рассмотреть даже профиль лица. Насколько я мог судить, это был просто большой жирный чувак из Юстаса, которому в десять часов вечера пятницы приспичило купить ведёрко жареной курицы.
— Пойду посмотрю, — сказала вдруг Мирали. Она открыла дверцу, выбралась из-за рулевого колеса «Шеви» и ступила под дождь. — Держи долбаную пушку наготове, — велела она мне и — я не успел сказать «да» или «нет» — зашагала через парковку.
Я проследил, как она скрылась внутри. Снова поднял пистолет — небольшой короткоствольный револьвер тридцать восьмого калибра с шестью патронами в барабане. Меня била лёгкая дрожь: ночь была холодной для середины октября. Я не сводил глаз с входной двери ресторанчика; мои пальцы бегали по костяной рукояти револьвера. Я был до чёртиков испуган, однако от решения своего отказаться не мог. Если этим дождливым вечером пятницы Король, гонимый страстным желанием, приволокется-таки за жареным цыплёнком, я его пришью.
Мы не бросили выступать в «Пивнухе». Каждую пятницу и субботу мы собирали толпы народу, и мистер Риггстон внезапно сделался моим лучшим другом. А затем Мирали взялась за чтение одной книжульки в мягкой обложке, которую откопала на гаражной распродаже, и начала бродить по дому с остекленевшим взглядом. Когда Мирали размышляет, она ходит с места на место. Всю ночь напролёт она резала круги по дому, словно кошка, что слышит мышь, но не может отыскать норку. Я взглянул на обложку книги. Та называлась «Семь моих сущностей». Её написала какая-то женщина, изображённая