Призрак Сталинграда 5 - Рафаэль Дамиров

— Не зря, — твёрдо сказал Ванька. — Ты, отец, себя не кори.

Ванька тем временем поднялся, переждал звон в голове и, держась за стену, подобрался к оконцу. Подтянулся на носках, потом уцепился за край. В проём пролезала разве что рука, а глядело оконце во внутренний двор.

У чёрного крыльца топтался патруль, вдоль стены стояли легковая машина и мотоцикл с коляской, и пока Ванька смотрел, подкатил ещё один мотоцикл: связной соскочил, выдернул из коляски кожаный портфель и бегом кинулся к крыльцу. А навстречу ему из дверей вышел офицер, высокий и подтянутый, и с ходу принялся кого-то распекать, коротко рубя воздух ладонью.

— Ишь ты, — хмыкнул Ванька. — Петушком гоношится. И гонору в нём пуда на два отмерено, сразу видать. Этот, что ли, у них главный?

— Если полковник, то он, — отозвался снизу Семён. — Часовые его «герр оберст» кличут, это я разобрал. И старше его тут, сколько сижу, никого не видал.

— Который день, говоришь… — Ванька снова прильнул к проёму.

И тут он увидел мальчишку.

Парнишка сидел во дворе на снарядном ящике, а перед ним на другом ящике сидел немец, выставив ногу. Чистильщик работал споро. Привычно мазал ваксой, драил щёткой, доводил суконкой, и ждавшие очереди солдаты поглядывали на него как на предмет мебели. Малец и малец. Ванька пригляделся к худой фигурке, к отцовской кепке на голове, и едва выкрикнул, но в последний момент удержал в хрип:

— Мать честная… Так это же Андрюшка! Из дома Марфы!

— Кто? — не понял Семён.

— Парнишку видал? Чистильщик сапог который.

— Ну, видал. Немчура при штабе прикормила, ясное дело.

— Э, нет, отец. Ничего ты не понял. — Ванька сполз от окна и зашептал: — Наш это парнишка. Я его знаю. Он тут не сапоги чистит, он наблюдает: кто приехал, сколько машин, какие чины. Его к этому делу наш человек приставил. Мальчонка себя, помню, гордо так звал: агент, мол, разведчика…

— Ишь ты. — Семён снова, уже с интересом, глянул на оконце. — Малец, а гляди-ка.

— Через него бы весточку передать. — Ванька сжал кулак. — Что жив я.

— Весточку? Кому?

— Своим, отец. Товарищи-то мои наверняка думают, что нет меня больше. Особенно те, с кем я на вылазке был. Они же взрыв видали, а после взрыва я не поднялся. — Ванька сглотнул. — А я жив. Жив! Живее всех…

— Тише ты, — шикнул Рубан. — Жив он. Надолго ли. Вот заявится у них переводчик, тогда и поглядим, какой ты живой.

— А чего это меня до сих пор не допрашивали? — спохватился Ванька. — Не растормошили…

— А того, что переводчика у них нет, — сказал Семён. — Я так понял из ихней ругани — был какой-то, да услали. Только ты не обольщайся. Часовые утром лопотали, я два слова разобрал: «дольметчер» и «морген». Переводчик, стало быть, завтра. Вот тогда и начнут спрашивать всерьёз. А чем это для нас кончится, сам понимаешь: сперва поспрошают с пристрастием, а после вздёрнут. На людях, чтоб другим неповадно.

— Э нет. — Ванька мотнул головой и тут же придержал её ладонью от боли. — Я вешаться не согласный. У меня в планы помирать не входило.

Сказал он это, вроде, бодро, а голос под конец всё-таки притих.

— Не согласный он… А нас кто ж спрашивать будет.

— Думай, отец, думай, — проговорил Ванька. — До завтра времени всего ничего. Как отсюда выбираться будем? Вижу, что ты не слишком-то печалишься. Будто есть у тебя какой-то план.

Семён хмыкнул, и белая борода дернулась.

— А ты глазастый. Способ есть один, — кивнул партизан.

Он стянул с ноги сапог, потёртый и плохонький кирзач, на какой ни один немец не позарится, и вытащил из-за голенища ложку.

— Вот. Инструмент.

— Это как же ты её через обыск пронёс?

Он с сомнением поглядел на ложку. То ли что-то в ней было странное, а то ли в глазах у Ваньки пока что всё немного двоилось и искажалось.

— Вот умудрился. В сапоге и сховал.

— Насмешил. — Ванька фыркнул. — И чего ты ей сделаешь? Фрица насмерть заскребёшь? Такой предмет только о жратве лишний раз напоминает. Тут, небось, кормят помоями, как хрюшек на свинарнике.

— А ты на ручку глянь. Это я об кирпич. Ночка длинная была, управился.

Семён поднёс ложку ближе, и только теперь Ванька разглядел: ручка у ложки была заточена в острие. Получилось вроде узкой стамески, и кромка её тускло отблёскивала свежим металлом.

— Ну? — недоверчиво буркнул Ванька. — Пырнуть хочешь? Не выйдет…

— Не пырнуть, теперь сюда гляди.

Партизан подвёл его к стене под оконцем и ткнул пальцем в кладку. И только теперь Ванька разглядел.

— Видал? Окно раньше пошире было, да заложили. В кирпич всего, и раствор дрянной, на глине. — Рубан ткнул в один кирпич, где шов был уже выскоблен вглубь, и глины в нём почти не осталось. — Это я расковырял. Глина ложке поддаётся. Шовчик за шовчиком, и кирпичик расшатается. За ним следующий. Разберём кладку и стрекача отсюда зададим. До завтра управиться надо. Другого времени нам не отпущено. Так что бери, друг ситцевый. — Он вложил ложку Ваньке в ладонь. — Крошку, какую наскребёшь, в солому сгребай, после под нары затолкаем. И гляди, чтоб жёлтая пыль на сапоги да на одёжу не садилась, по ней враз догадаются. Кормят тут утром, часовой в дверь между кормёжками, почитай, и не заглядывает, что ему на нас смотреть.

Ванька пристроился к шву и заскрёб.

— Тише ты, тише! — Семён осек его. — Под звук работать надо. Стрельнет вдали, артиллерия ударит, мотор во дворе заурчит — тогда и скреби. А в тишине сиди смирно.

Ванька кивнул и, дожидаясь звука, глянул на оконце. Ждать пришлось недолго, во дворе затарахтел мотоцикл.

И Ванька принялся за работу. Шовчик за шовчиком. Кирпичик за кирпичиком.

* * *

Под вечер того же дня лязгнул засов, и дверь распахнулась настежь. Ванька, не ждавший никого до утра, едва успел сунуть ложку за голенище.

В камеру вошёл немецкий майор: широкоплечий, с обветренным лицом и перебитым носом. За ним втиснулись двое конвоиров и встали