Призрак Сталинграда 5 - Рафаэль Дамиров

Двадцать лет ему рассказывали, что такие вот люди отняли у него Россию. Звери чуть ли не с ножами в зубах, разорители церквей и кровожадные убийцы. Он вырос на этих рассказах и приехал сюда воевать с этими зверями. А сегодня такой человек сидел перед ним, избитый, пленённый, в одном шаге от смерти, и дерзил полковнику вермахта, и врал, глазом не моргнув, а под конец не проклял Ростовцева, а будто бы пожалел. Слова про русскую мать задели его сильнее всего допроса.

Отец всю жизнь повторял: запомни, Дмитрий, мы воюем не с Россией, а с большевиками. С этой верой Дмитрий сюда и приехал. Только здесь, в Сталинграде, такая вера расходилась по швам который день. Большевики могли оставаться его врагами, тут ничего не переменилось. А вот Германия этой ночью перестала быть для него освободителем. И кто он теперь и куда ему с этим идти, Ростовцев пока не знал.

Он сидел в темноте своей камеры и думал об этом почти до самого утра.

* * *

Обратно в камеру Ваньку вели двое, заложив ему руки за спину. После ударов сапогами под рёбрами ныло, и шёл Морячок согнувшись, прихрамывая и еле переставляя ноги, а на лестнице его повело, и конвоир брезгливо толкнул его в спину. Ванька съехал по ступеням на четвереньках, а поднявшись и держась за стену, просипел немцам что-то такое, от чего у них, знай они русский, завяли бы уши. Конвоиры только заржали ему вслед.

У поворота к камере Ванька приметил боковой коридорчик. Оттуда тянуло ночным холодом, сквозняком с улицы, и в дальнем его конце угадывалась дверь. Приметил, запомнил и захромал дальше, будто ничего и не видел.

У двери камеры один конвоир отодвинул засов, а второй пихнул Ваньку внутрь.

И тут Ванька увидел Семёна.

Партизан лежал на соломе навзничь, вытянувшись во весь рост. Рот его был полуоткрыт, серое лицо застыло, и на лязг дверного засова он никак не отреагировал.

— Отец? — Ванька шагнул ближе. — Эй, отец, вставай! Ну!

Он опустился на колени и тронул Семёна за щёку, и Ванькина рука сама будто отдёрнулась. На пальцах будто бы остался холод.

— Умер… — Голос у Морячка сорвался. — Умер. Обманул ты их всех. Освободился, получается.

Конвоиры же всё это заметили и безразлично залопотали по-своему. Первый вошёл в камеру, ткнул тело носком сапога, потом посильнее, потом перехватил карабин и потыкал стволом партизану в бок, раз и другой. Семён не шелохнулся. Немец обернулся к напарнику и что-то сказал, а тот остался в дверях, держа оружие наготове, и только вытянул шею, чтобы разглядеть мертвеца.

А ствол, ткнувшийся Семёну в бок, вдруг оказался у партизана в руках, его пальцы схватили крепко.

Рванул он его одним движением, на себя и вбок, и немец, не выпустивший оружия, полетел через лежащего и врезался лицом в кладку. На секунду его спина загородила двух пленных, и второй конвоир, вскинувший было карабин, эту секунду потерял. А Ванька уже рванулся с колен. Он уже знал, что делать. ведь с Семеном это план они разработали как запасной. В боку полоснуло так, что потемнело в глазах, но на боль он сейчас не обращал никакого внимания. Морячок врезался во второго всем весом, смял его в дверях и вышиб оружие.

А дальше в дело пошли приклады, и через полминуты оба конвоира лежали бездыханными с раскроенными черепами. У одного из разбитого рта вывалились на пол зубы. Ванька стоял над ними, согнувшись и держась за бок, и переводил дыхание.

— Живой? — выдохнул Семен.

— Живее некуда. Уходим!

Ванька оттянул затвор, глянул в патронник, где тускло блеснула латунь, и вернул затвор на место. Они выскользнули в коридор и дошли до поворота. А за поворотом напоролись на еще одного. У спуска в подвал стоял немец с винтовкой.

— Хальт! — он вскинул винтовку.

Раздумывать было некогда. Ванькин карабин грохнул первым, часового отбросило к стене, и выстрел этот прогремел на весь дом. В глубине дома уже кричали, слышен был топот.

— Ходу! — рявкнул Семён.

И они побежали. Выскочили в коридор.

Оттуда, из глубины, выстрелили — раз и другой, и пули щёлкнули по штукатурке над головами. Ванька на бегу пальнул, передёрнул затвор, нажал на спуск ещё, и в дальнем конце кто-то тяжело рухнул. Бок при каждом шаге дёргало болью, дыхания не хватало, и хромота, которую он давеча больше изображал, теперь взаправду чуть ли не валила с ног.

И тут Семёна ударило в грудь.

Он сделал ещё два шага и повалился к стене, зажимая рану ладонью, и эта ладонь сразу потемнела от крови.

— Отец! — Ванька метнулся к нему.

— Беги… — прохрипел Семён и рявкнул из последнего: — Беги, сынок! Я задержу! Ну!

Он завалился за угол, выставил карабин вдоль коридора и выстрелил, и в глубине попрятались. А Ванька побежал, вспомнил давешний сквозняк и свернул в боковой коридорчик. Навстречу ему потянуло тем самым ночным холодом.

За спиной ударил выстрел. Через несколько секунд второй. Потом, уже позже и слабее, третий.

А потом всё. Убили Семена.

За спиной по дому покатился топот, и Ванька навалился плечом на наружную дверь. Дверь подалась, и Морячок вывалился во двор. Он вскинул было карабин, дёрнул затвор, но в магазине было уже пусто. Ванька крутанулся, выбирая, куда ему бежать…

И чуть не упёрся грудью в наставленный на него ствол.

В нескольких шагах, в тени у стены, стоял человек и держал Ваньку на прицеле. Человек не дёрнулся и не отступил, будто выскочившего пленного он и ждал. Силуэт у него был долговязый, с длинной шеей, и сутулился знакомо. Слишком знакомо.

— Ты⁈ — задохнулся Ванька. — Это же я, Морячок!

Но ствол даже не шелохнулся — рука, державшая его, не дрогнула.

— Опусти ствол, — бормотал Ванька, как заклинание, и шёл на него шаг за шагом. — Опусти, слышишь. Ты же не пальнёшь. Ты же наш, я знаю. Ну же, пропусти меня.

Немец не опускал, застыл словно памятник. И Ванька сто раз пожалел, что патроны у него кончились, что не прихватил запасную обойму. Хотя времени перезарядить и прихватить абсолютно не было.

А за аркой, в дальнем конце дворика, уже грохотали сапоги и доносились выкрики команд.

Рудольф замотал головой и выстрелил.

Пуля ударила в