Рождение Колосса - Денис Старый
Пётр Петрович позволил себе не свойственную ему пренебрежительную усмешку. Старый европеец не слишком жаловал новомодные, не вписывающиеся в правила линейной тактики выдумки. Ну и эти подлые новые методы войны…
Алексей Иванович Чирков — один из тех отчаянных рубак, кого еще генерал-майор Матюшкин привлекал к личной охране государя императора в тревожном январе тысяча семьсот двадцать пятого года, — ни на секунду не стушевался под тяжелым взглядом главнокомандующего. Он лишь упрямо вскинул подбородок.
Чирков был ярким порождением новой эпохи. Получив по чину личное дворянство, бывший сержант изрядно возгордился. У него откровенно кружилась голова от того, как стремительно он взлетел в ротмистры. Именно таких «выскочек» всегда будет презирать старая родовитая знать, даже если сама она извлекала немалую выгоду из реформ Петра Алексеевича.
Но пока это глухое противостояние старого боярства и новых петровских выдвиженцев оставалось неочевидным. Огромная, почти подавляющая фигура императора надежно закрывала своих птенцов, не позволяя никому усомниться: именно они, проливающие кровь, достойны считаться лучшими людьми империи (наравне с теми же пришлыми немцами). Наступало время, когда любой смышленый мужик мог выслужить шпагу и потомственное дворянство — лишь бы верой и правдой служил государству да был к наукам приспособлен.
Тот же Чирков, к примеру, уже успел окончить недавно созданную офицерскую школу. Теперь он, пусть и плохенько, но владел голландским, совсем примитивно изъяснялся по-французски, а главное — бегло читал и сносно, без грубых ошибок, писал. Этого скудного багажа знаний ему с лихвой хватило, чтобы начать манерничать и нести себя с таким апломбом, который был бы свойственен какому-нибудь потомственному князю или графу.
— В ходе так называемой охоты, господин главнокомандующий, достоверно известно, что мы ликва… ликво… — ротмистр запнулся, мучительно подбирая непривычное иностранное слово.
— Ликвидировали, — усмехаясь в пышные усы, пришел ему на выручку сидевший рядом генерал-майор Зубилин. — Вы, Алексей Иванович, если уж хотите щегольнуть словечками из речей государя, так сперва проговаривайте их про себя. Они вельми сложные.
Чирков густо зарделся, пятна румянца проступили даже на шее. Ему страсть как хотелось казаться умнее, оперируя модными терминами, которые ввел в обиход сам император и которые теперь столичная молодежь старалась ввернуть к месту и не к месту.
Но когда ротмистр справился со смущением и озвучил сухие цифры потерь противника, в штабе повисла изумленная тишина. Цифры оказались поистине внушительными.
Пётр Петрович Ласси прикусил губу и глубоко задумался, барабаня пальцами по столешнице. В его классической картине мира просто не укладывалось в голове, что можно воевать так, как это делает сейчас этот выскочка-ротмистр. А ведь под началом Чиркова находился целый полк — пусть и разбитый на разрозненные стрелковые команды, но насчитывающий восемь сотен отборных бойцов.
Их тактика была пугающе грязной и эффективной. Отряды рассредоточились по всей протяженности оборонительных линий Перекопа. Каждую ночь двойки или тройки таких вот снайперов с нарезными штуцерами, накинув поверх мундиров бесформенные маскировочные балахоны цвета пожухлой степи, скрытно выдвигались на нейтральную полосу.
Они залегали в воронках, лощинах и кустарниках, сливаясь с землей. Они могли лежать часами в холодной грязи, не шевелясь и не разводя огня, ради того, чтобы сделать всего один-два выстрела — выцелить в османских траншеях разодетого, увешанного оружием турецкого офицера и всадить в него тяжелую пулю, после чего бесследно раствориться в сумерках.
Из тех сотен убитых турок, о которых доложил ротмистр, добрая четверть приходилась именно на командный состав. А обезглавить вражескую роту перед штурмом дорогого стоило. Ласси, как прагматичный военачальник, не мог не признать: значимость такой подлой, невидимой «охоты» многократно превосходила результаты десятка красивых линейных залпов.
Ласси так воевать не любил. Более того, эта новая тактика вызывала у него глухое, нутряное отторжение. Ему казалось, что он одобряет нечто запретное, неправильное, откровенно подлое. Пётр Петрович был плоть от плоти старой европейской военной школы, воспитанный в духе рыцарства и «правильной» линейной войны.
В его картине мира противнику нужно было смотреть в лицо, сходиться в честном строевом бою, демонстрируя солдатскую удаль. Враг должен был иметь если не равные шансы, то хотя бы возможность защититься. А хладнокровно, словно в тире, расстреливать ничего не подозревающих людей из новейшего нарезного оружия из-за кустов — это пахло не славной баталией, а банальным убийством.
Ротмистр Чирков стоял навытяжку. Все офицеры в штабе замерли, глядя на главнокомандующего Южной армией и ожидая от него хоть какой-то реакции на этот шокирующий доклад.
Ласси тяжело сглотнул, прокашлялся, словно поперхнувшись собственной слюной, и, отведя взгляд, не слишком решительным, хриплым голосом процедил: — Продолжайте эту работу, ротмистр.
Он отдал этот приказ, потому что память его была острее личных принципов. Пётр Петрович хорошо помнил наставления государя. В личных письмах, которые российский император нередко слал своему командующему, четко и безжалостно проводилась одна мысль: на войне нет ничего важнее самой Победы и результата.
«Ты можешь лгать врагу, можешь опутывать его словесами, применять хоть черта лысого, но главное, чтобы была Победа. Чтобы та воля, которую я имею, всегда воплощалась в результат. И помни, Пётр: победителей не судят. А вот проигравших, даже если они проиграли по всем правилам благородного рыцарства, судить будут по всей строгости. И я, уж поверь, щадить не стану».
Эти слова государя всякий раз впивались в мозг фельдмаршала раскаленной иглой, заставляя забыть о политесе и действовать предельно жестко.
Следом начались другие доклады. Слово взял заместитель комиссара Стрельцова — Никита Федотович Резник. Будучи хитрым, изворотливым карьеристом, он рассудил, что пока прямого начальника нет рядом, наступило идеальное время, чтобы полебезить перед фельдмаршалом и приписать все успехи ведомства лично себе.
Собравшиеся штабные офицеры слушали его вполуха. Резник вещал таким густым, пафосным тоном — словно оду самому себе пел. Обычно с такими театральными завываниями рассказывают сказки на ярмарках. Ирония заключалась в том, что Резник говорил правду, но из-за его манеры никто в штабе ему банально не верил. Не верили ни в то, что горстке диверсантов удалось взорвать в Очакове гигантский склад с боеприпасами, ни в то, что агентура успешно распустила среди османов панические слухи о падении Константинополя. Тем более не верили в озвученные цифры турок, якобы перебитых в суматохе русскими стрелками под стенами очаковской крепости.
— А чего же ты, Никита Федотович, говоришь, что всего тысячу турок побили в тех делах с подрывом склада? —