Фантастика 2026-188 - Харальд Хорф

Значит, до понедельника можно ожидать всё, что угодно… Вздохнув, потому что не хотелось забрасывать за воротник второй день подряд, Леонид извлёк из шкафа полулитровую бутылку с прозрачной, чуть мутноватой жидкостью, забросил её в вещмешок и в сумерках оседлал велосипед, отправившись к участковому Силантьевичу, жившему близ озера Белое. Пожилой капитан, с молодости помнивший партизан и рейды карателей, а потом почти четверть века работавший в милиции, преодолев тропу от рядового милиционера-водителя до участкового уполномоченного, был один из немногих, кто во всеуслышание объявил: не верю, что Лёня кого-то застрелил. Силантьевичу оставалось около года до пенсии, бояться нечего, дослужить дадут при любом раскладе.

Открыл сразу, стоя в одних кальсонах: цепной пёс забрехал, заменив собой шум дверного звонка, но лаял не агрессивно, почти приветственно, унюхав знакомого, не раз угощавшего вкусным кусочком.

— Силантьич? Прости, что поздно.

— Да ну на него… Входи, Лёня. Васечкин уже насвистел — кранты тебе. Вижу: не похож на арестанта.

В деревнях ложатся рано. Это у милиционера рабочий день не нормирован, могут поднять и ночью. Для того их дома обеспечиваются телефонной связью приоритетно, доставляя домочадцам больше хлопот, чем радости.

Капитану было за пятьдесят. Возраст солидный, но в густейшей чёрной шевелюре, отпустить длиннее — сойдёт за кого-то из «Битлз», не пробилось ни единого седого волоска. Столь же густыми выглядели усищи под мясистым шнобелем. Фигуру имел соответствующую — невысокую, широкую. Очень ладно смотрелся на мотоцикле с коляской, не служебном, а оставшемся с войны трофейном, ни за что бы не поменял его на советский. Только покрасил в синий цвет и намалевал красную полосу.

Прошли в кухню, хозяин зажёг электрический свет. На подоконнике виднелась керосинка — случались перебои с электричеством. Налил воды в чайник из цинкового ведра, ровно на два стакана — чтоб экономить газ из баллона.

На кухоньке пахло как в обычной деревенской избе — жареным луком, солёными огурцами и чем-то скисшим. Леонид извлёк самогонку и выставил на стол.

— Во не думал, что угощенье прикатит на ночь, тудыт-растудыт… — капитан быстро достал из ящика пару гранёных стаканов и воровато оглянулся на дверь, служебные разговоры заполночь его Прасковья не одобрит, но и не осудит, а вот внезапный банкет выльется в ссору.

Налили. Выпили. Закусили солёным огурцом с капусткой.

— Колись, едрит твою. Часом не сбежал?

— Не-а. Отпустили с миром.

Леонид продемонстрировал справку, подумав, что неплохо бы её обернуть в целлофан, дабы не истрепалась от частого употребления.

— Ого… Паша кипятком обоссытся, когда увидит.

Паша — это Павел Сергеевич, начальник РОВД.

— Уже видел. Привёл целую делегацию к моему дому. Мол: этого перца скоро расстреляют, отличный дом будет отдан самому достойному — по решению райисполкома. Я сорвал ему торги.

— Злющий, ёпть…

— Само собой.

— Ты вот что… Сначала налей по второй, потом слушай. Да-а… Паша — человек злопамятный. Кондратович — его дальний родственник, троюродный или дальше, но всё же. Уверен, он семье пообещал: с его головы ни волоска не упадёт. А тебя нихрена не жалко. Вот и подставил. А теперь ответ держать? Не в его правилах. Тикать тебе надо, Лёнька. Сожрут.

— Ну а ты, Силантьич? — он влил в себя вторые 50 грамм крепчайшей самогонки, поднеси спичку — загорится. — Ты мужик правильный. Против совести ничего не делавший. Как под Васечкиным служил?

— Так и служил, пень ему в дышло. Как и другие наши. Сами — по совести. Но приходилось иногда глаза закрыть. Потому что выпрут, и кто на моё место придёт? Какой-нибудь новый Васечкин с Кондратовичем. Да и не много желающих ехать в нашу глушь. Говорят, в самом Минске участковых не хватает.

При всём уважении к ветерану милиции, именно из-за таких приходит беда. «А что я один могу поменять», «от меня лично ничего не зависит», «пусть начальство хлопочет»… Именно на сдобренной ими почве процветают прохиндеи в милицейских погонах, никто им даже фэээ не скажет, с раздражением подумал Леонид, тем более ситуация далеко не на 100 процентов изменилась и 50 лет спустя. Но Силантьевич хотя бы сам не организует подляну.

Поговорили, добили поллитру. Жидкость, делённая на двоих, а не на троих, к тому же крепче градусом, растворила желание решать что-то прямо сегодня. Участковый удалился в спальню на семейное ложе, а Леонид забрался на русскую печь. Она не топилась, но лежанка была накрыта зимним тулупом, на нём и уснул, скрутившись как младенец в утробе.

Пробуждение началось с пробившихся сквозь сон слов Силантьевича:

— Твой дом сгорел, ёлки-моталки. Звонили.

Кто, откуда и почему именно ему, участковый не уточнил. Не завтракая, прикрутили велосипед к коляске, Леонид забрался на заднее сиденье, и мотоцикл родом из Третьего Рейха потарахтел к Мяделю.

Понимая, что появлением в Мяделе после Минска он вызвал огонь на себя, всё же не думал, что огонь будет столь буквальным. Хату — жалко. Многое что сделано ещё руками отца. Руки матери он тоже помнит. Помнил… Желание откручивать головы паскудам, имея за спиной могущественный отдел по борьбе с милицией, возросло кратно.

На удивление, строение пострадало минимально. Занялись только доски веранды, соседи всполошились, прибежали с вёдрами, потушили. Болтались сорванные электрические провода. Картина маслом, как сказал бы персонаж фильма, снятого примерно лет через сорок: провода упали, замкнули, проскочила искра замыкания, дом загорелся, с ним сгорел злосчастный лейтенант милиции, на которого уместно повесить всех собак, включая смерть гражданки Шинкевич. Что обвинение снято — не препятствие, ничто не мешает навесить его вновь, учитывая «вновь открывшиеся обстоятельства», а труп не посмеет возразить.

«Картину маслом» неизвестному доброжелателю испортили соседи. Мало того, что быстро потушили. Ещё и обнаружили интересное обстоятельство.

— Лёнчик! — шепнула Прокофьевна, жившая напротив по улице. — Ставни были закрыты. Дверь и ставни подпёртые брёвнами. Сжечь тебя хотели, хлапчук…

— Спасибо! А кто ещё видел брёвна?

— Михалыч, он их скидывал. Петрович. Чай, все видели.

Понятно, что если бы не поторопились, обгоревшие брёвна упали бы, скрыв факт, что некий злоумышленник отрезал Леониду путь к побегу. Правда, оставался ещё обширный погреб с отдушиной, туда бы и спрятался, но продукты горения проникли бы. Скорее всего, там бы и задохнулся.

По двору с хозяйским видом, точь-в-точь как вчерашние несостоявшиеся покупатели, расхаживал пожарный инспектор. Узнав владельца, состроил недовольную мину.

— Не поддерживаете электрическое снабжение в надлежащем пожаробезопасном состоянии, товарищ? Я