Олег Кулаков - Нукер Тамерлана

Он повернулся к ней. Та разом замерла, притворяясь, будто все еще без сознания. Дмитрий смотрел на нее и решал: может, и вправду отвести подальше от лагеря, а там развязать и дать хорошего шлепка, чтоб бежала быстрее. Только куда? Позади за войском не осталось ничего живого — словно гигантская саранча прошла. Что с ней будет? Уйти вместе с ней? Дезертировать… Случаи дезертирства уже бывали. Он представил себе, как они вместе с девчонкой уходят подальше в горы.

Нет. Это все глупость. Она удерет при первой же возможности. Господи, зачем он только вмешался? Ну, стиснул бы зубы, отвернулся, взял покойника и ушел. Не она первая, не она последняя…

Дмитрий заметил, что девчонка косится на него сквозь длинные ресницы. И это его разозлило. Наклонился, схватил за плечи и рывком поднял — она вскрикнула и забилась в руках. Разозлившись, он тряхнул ее за плечи и заорал:

— Перестань лягаться! Ничего ты не понимаешь, дура средневековая! Вы же здесь еще не люди, а болванки: режете друг друга, как баранов, себя даете резать, как бараны… Я другой, понимаешь ты! Из другого времени! Мне-то куда здесь деваться? Мне…

Он осекся. Что толку орать — да еще по-русски? Да и по-здешнему орал бы — все равно не поймет. Темнота средневековая… Думает небось, что земля плоская. Если в ее чернявой головке вообще появляются подобные мысли.

Девчонка замерла ни жива ни мертва, только губу нижнюю прикусила и глядела с опаской. Дмитрий вдруг почувствовал, что щеки его мокры. Он задрал подол разорванного платья и с яростью утер лицо. Девчонка дернулась, стараясь хоть как-то прикрыться.

— Боишься, что я тебя сначала оттрахаю, а после убью? — спросил он снова по-русски. — Дура ты, дура…

Вспышка неожиданно успокоила его. Что-то перевернулось внутри — неощутимое, но очень важное. Он собрал и навесил на себя вооружение десятника, затем закутал, как мог, девчонку в обрывки платья и поднял ее на руки, будто ребенка. И зашагал в сторону лагеря.

Она больше не пыталась вырваться, притихла и замерла, как испуганная пичуга. А он шел и разговаривал с ней, и плевать ему было, что она ни слова не понимает.

— Ладно, я тебя вытащил. Вот только зачем — может, ты мне объяснишь? Не можешь? Конечно, не можешь. А я объясню… Вляпался в обезьянник ваш, как муха на липучку, — вот и барахтаюсь. Я человек двадцать первого века, и моральные ценности, мать их, у нас другие. Это у вас, мать вашу, все просто: не по нраву тебе кто-то — ткнул железом в брюхо, кишки выпустил, и порядочек. Ни тебе переживаний, ни раскаяний… И все вы тут такие — от мала до велика. А мне как быть? У нас, правда, тоже ублюдков хватает, которым чужая жизнь, что чох собачий, но я-то не из них. Будь я из отмороженных — тут бы, может, мне самое место было: оттягивайся, как хочешь — режь, трахай баб, тащи, что под руку попадется. Никто гоняться не будет — все законно. Да нет, конечно, перегибаю я: урки всякие больше всего на свете за собственную жопу боятся. Они в солдаты не пойдут — там убить могут запросто. А я нормальный человек. Был. Теперь уже нет. Теперь я не простой и не нормальный. И, знаешь, я, кажется, все-таки ошибаюсь: ваше время со всей его резней получше нашего — тут еще не додумались делать абажуры из человечьей кожи и варить из людей мыло. Ничего, все впереди… Это я так себя успокаиваю, слышишь, пигалица? И раз я тебя все-таки вытащил, то заднего хода давать не буду. У нас шуточка была там, в моем настоящем времени: “Назвался шлангом — пропускай воду”. Подходит к ситуации, не находишь? Вот и пропускаю. Не водицу, правда, а кровищу да говнище. И пытаюсь остаться самим собой со всякими ценностями, которые здесь никому и на хрен не нужны. А я вот не могу без них — в том между нами и разница. Но я выживу. И Тамерлан от меня никуда не уйдет. Мы еще встретимся. И не раз. Я это знаю. Чувствую. Видишь ли, я после всей этой передряги чем-то вроде экстрасенса стал. Такое бывает: когда у человека жуткий стресс, у него шестое чувство прорезается. И седьмое тоже. А у меня стресс такой, мать его… Мы еще с Тамерланом встретимся, вот увидишь. И я этого рыжего переиграю. Каким бы он гением-полководцем ни был, все равно такая же средневековая дремучесть, как и ты, пигалица. А у меня несколько веков форы. Жаль только, историю хреново знаю — не то пророком бы заделался, как пить дать. Ладно, мое дело учить язык, а твое — не рыпаться. В общем, не делать глупостей… Ты же, дуреха, не соображаешь, какой счастливый билет вытащила. Договорились?

Он взглянул на девочку. Та не сводила с него остановившихся глаз, в которых по-прежнему плавал страх. Но появилось еще кое-что: недоумение. Словно старалась понять, кто он, почему такой странный и почему несет на руках, вместо того чтобы волочь за волосы.

Встретившись с ним взглядом, девочка отвела глаза в сторону, отвернулась. Он увидел, как часто бьется жилка у нее на шее. Убрала глаза, как животное, которое не может выдержать человеческого взгляда, неожиданно пришло ему в голову.

Он усмехнулся:

— Ничего. Я тебя еще приручу, покупка.

Две палатки десятка расположились в левом крыле лагеря — здесь каждый точно знал свое место, определенное занимаемым рангом. Одна раньше принадлежала Мансуру. Здесь десятник жил и держал небольшой арсенал. Запас оружия и палатки везли пять лошадей, которые сейчас, стреноженные, паслись в общем табуне в стороне от лагеря, охраняемые специальным конным отрядом.

Не раздумывая, Дмитрий откинул полог Мансуровой палатки и внес свою “покупку”. Посадил девчонку на волчью шкуру, заменявшую бывшему ун-баши постель. Та сжалась в комок и лишь поглядывала исподлобья, словно ждала, когда же он набросится.

— Посиди-ка пока тут, — сказал он скорее для себя, чем для нее. — А я пойду раздобуду тебе какую-нибудь тряпку — не будешь же ходить так…

На центральном шесте, который поддерживал остроконечную крышу, висел полупустой бурдючок. Дмитрий снял его, откупорил и принюхался. Кислое молоко.

— Хочешь пить? — спросил он девчонку. Она резко отвернулась и закрылась плечом.

— Как хочешь. А я попью.

Между глотками Дмитрий покосился на пленницу и перехватил ее взгляд.

— Все-таки хочешь, — сказал он, опуская бурдюк.

Он присел перед ней, повесив бурдюк за петлю на палец, и быстро размотал веревку на связанных руках. Девчонка не поднимала глаз. Он осторожно помял тонкие запястья, разгоняя кровь, а затем сунул бурдюк в руки.

— Пей. Я даже смотреть на тебя не буду. А то опять засмущаешься.

Дмитрий внимательно оглядел палатку. Оружие его не интересовало, а вот объемистый мешочек из потертой ковровой ткани, где Мансур хранил свою добычу, — да. После смерти десятника его наследство должно быть поделено между товарищами. Рекомендуется еще сотника не забыть…