Инкорпорация - Валерий Петрович Большаков
Вечер того же дня
Вашингтон, Пенсильвания-авеню
Земля вращалась, как заведённый невесть в какие времена волчок, и сумерки, давным-давно накрывшие Тегеран, доволоклись до благословенных берегов Америки.
Тени слились, отдавая ночной чернотой, и, чем красочней полыхал закат, тем гуще становилась тьма.
И мысли как будто напитывались мраком безысходности.
Картер метался по Овальному кабинету, снова и снова прокручивая в голове события дня, решения и варианты.
Надеяться на то, что весьма скромный – даже не гарнизон, а всего лишь отряд морпехов – удержит посольство в Тегеране, было бы наивно. Расчёт строился на том, что аятолла трижды подумает, стоит ли задирать американцев, да так и не осмелится идти до конца.
Но Хомейни решился. И переступил границы дозволенного, вышел далеко за край.
Аятолла… В переводе – «тень Аллаха».
А он сам? На что решится Президент Соединённых Штатов?
Картер полжизни боролся со своей мягкой натурой…
«Мягкотелой, чего уж там!» – усмехнулся Джимми.
О, для мира и благополучия в семье его «голубиный» характер и чисто христианское смирение подходят идеально! Но в политике нужны «ястребы» – самоуверенные и бесцеремонные, пускай даже неумные, но решительные альфа-самцы.
Притворяться сильным, когда ты слаб – вот, что самое сложное. Особенно, когда усаживаешься за стол в самом главном кабинете Америки – Овальном. Сидишь, а на плечи давит колоссальная, ни с чем не сравнимая ответственность – не за Розалин и детей, а за всех американцев скопом, за миллионы богатеев и нищих, бледнолицых и темнокожих, старых и молодых.
И надо принять такое решение, которое устроит, если не всех, то хотя бы большинство; решение ко всеобщему удовольствию, без потрясений и утрат, чтобы и у следующих поколений сбывалась их «великая американская мечта», как сбылась она для Джеймса Эрла Картера, храни его Бог…
Президент замер у двери в сад, и приоткрыл её, с удовольствием вбирая лёгкими свежий воздух – после экстренного заседания стало нечем дышать. Он стоял, чуть сгорбившись, сложив руки за спиной, и словно высматривал нечто смутное и трудно различимое на цветочных клумбах.
А вот самым трудным для Первого Джентльмена было – выбрать. Рассмотреть все подсказки советников, и сделать ставку на одну-единственную версию развития событий, самую верную, ту, что обязательно принесёт выгоду – и победу на выборах. Вот только на что ставить? На чёрное или красное? На чёт или нечёт? Или на зеро?
Картер неприятно усмехнулся, вспомнив Бжезинского. Подумаешь, «Великая шахматная доска»! А попробовал бы Збиг сыграть в «Великую рулетку»!
Кисло улыбаясь, Джимми затворил дверь, уселся за стол и нахохлился. Он сделал всё, что должен был. Наверное…
Обратился к нации, мужественным голосом пообещав наказать режим Хомейни. Подписал распоряжение о блокировании иранских миллиардов. Дал отмашку – и пентагоновские стратеги готовят массированный бомбовый удар по священному городу Кум, оплоту аятолл.
А завтра…
С утра по тревоге поднимут 1-ю дивизию морской пехоты в Сан-Диего, 82-ю и 101-ю дивизии 18-го воздушно-десантного корпуса.
Тридцать шесть бомбардировщиков Б-52 перелетят Тихий океан – от Калифорнии до Филиппин, эскадрилья за эскадрильей. А с авиабазы «Кларк-Филд» их перебросят на остров Диего-Гарсия.
Сорок пять тактических бомбардировщиков F-111 вылетят в Европу, оттуда – в Турцию. И это только начало!
Начало «маленькой победоносной войны».
Войны, да, войны…
И сколько же гробов, покрытых звёздно-полосатыми флагами, перевезут транспортники С-130 в своих гулких самолётных утробах?
Картер молитвенно сложил ладони и склонил голову, шепча сбивчиво, но искренне:
– Господи, смилуйся над нами, грешными, спаси нас и сохрани! И освяти день нынешний, дань начала похода Крестового, и даруй нам победу над врагами нашими, над инородцами, не узревшими света веры истинной…
Сумерки сгущались.
Глава 8
Вторник, 4 декабря. День
Ленинград, улица Будапештская
Лёгкий ночной снежок «подновил» улицы и проспекты, накрыв городскую мёрзлую грязь невесомым опаданием – так белейшая камчатная скатерть прячет безобразные пятна и подпалины на старой столешнице.
Колёса живо снесли порошу, размели, разбрызгали, дорываясь до мокрой черноты, а вот тротуары ещё долго светлели, уминаемые торопливыми шагами.
Короткий зимний день…
Я вдохнул, бережно вбирая в себя холодный, колкий воздух. То ли окраины Ленинграда имеют значение, то ли машины сговорились чадить поменьше с утра, но пахло не гарью, а студёной влагой, да чистым ветром.
Недаром горожане стремятся купить дачу, да хоть дачку, избушку дощатую на шести сотках, лишь бы утолить древнюю тягу пахаря – или просто пожить «на природе», за городом.
Там не будет ржавой слякоти, там снега нетронуты, белы да искристы на солнце. В тени сугробы копят глубокую синеву, а к вечеру густеют до лиловых тонов или отекают закатным багрянцем. И тишина…
Проезжавший мимо жёлтый коробчатый «Икарус» зарычал, газуя, дохнул дизельным перегаром… Автобус будто голосовал против шумливой городской жизни.
«Ну-ну… – фыркнул я. – На природе хорошо! Временами. Только где ж ты в глуши сыщешь театры с музеями?»
Хотя аргумент сла-абенький. Когда мне довелось побывать в Эрмитаже в последний раз? А в седьмом классе, на экскурсии…
Высоких дум полон, я вышел к Ясиному дому. Сегодня моей подруге исполнилось восемнадцать. Коварная улыбка раздвинула ещё не запавшую пухлость щёк:
«Роскошная тема для шуточек!»
Неприлично узкий лифт вознёс меня на нужный этаж, и я утопил кнопку, слушая, как однотонно звенит электронный колокольчик. Эхом из детской книжки донеслось: «Сова! Открывай! Медведь пришёл!»
Тонкая дверь донесла торопливое «шлёп-шлёп-шлёп», распахнулась, и на пороге замерла Яся.
Замерла на крохотную секундочку, но и её хватило, чтобы додуматься:
«А ведь Яська может выглядеть настоящей красоткой… Если захочет, вот как сейчас – глазищи лучатся, личико сияет, да и вся словно светится…»
Секундная стрелка дрогнула, отмахивая деление, и девушка махом обняла меня, тискаясь так, словно год прождала у окошка, милого выглядывая.
– С днём рождения, Ясенька! – заворковал я, чутко вслушиваясь в тишину квартиры: не поспешает ли тётя Дина?
– Спасибо… – невнятно вытолкнула Ясмина, дыханием опаляя мою шею. – Ты мой самый-самый лучший подарок за все дни рожденья!
– За все, за все? – сказал я, нагоняя в голос недоверчивости. – Даже лучше того плюшевого медведя? Помнишь, в садике? На твой первый юбилей?
– Помню, конечно! – Яся глянула на меня смеющимися глазами. – Мишка был просто шикарный – и с меня ростом. Я его обожала! Таскала везде – облаплю, пыхчу и волоку…
– Изменщица, – нежно сказал я, переступая порог, и вынул из сумки плотный свёрток с модным джинсовым полукомбинезоном. – Это тебе.
«Изменщица» радостно взвизгнула и ускакала примерять. Улыбаясь, я разулся, повесил куртку на пустующую вешалку, и двинулся следом. Обожаю