Инкорпорация - Валерий Петрович Большаков

– За тебя! За тебя! – зазвенели голоса, прозрачно запел хрусталь.

Пригубив виски, я задрал бровь – и сделал хороший глоток. М-м… Хм. Ну-у… До «скотча», конечно, «73-му» далековато, но вот распиаренный «Джек Дэниелс» он точно превосходил. Хотя на вкус больше коньяк напоминает… Да и то, три «звёздочки», не более.

– Ясь! – воззвал малость захмелевший Резник. – А помнишь, как мы к тебе в коммуналку набивались? На день рожденья?

– Детский визг на лужайке! – хихикнула Ясмина.

– Целых две дуэньи следили, чтобы мы не баловались! А сейчас… – затянул Сёма разочарованно. – Вроде бы, всё дозволено, но уже не так сильно хочется, как тогда!

Марина прижалась к нему, щуря лисьи глазки и мурлыча:

– И чего ж тебе хочется сильно? М-м?

Резник мучительно покраснел, но ему хватило воли оборвать сладкий морок. Цепко держа Пухначёву за руку, он выбрался из-за стола, грянув:

– Танцуют все!

С мягким щелчком утоплена клавиша кассетника. Мгновение, и из шороха народилась музыка, плавным разливом заполняя «зал». Задумчивый, даже слегка печальный голос Джо Дассена повёл:

Армен двумя руками вытянул Ясю на свободный пятачок, и я тотчас же отомстил коварному малолетке, пригласив Иру Клюеву. Ирочка вспорхнула с места, смеясь и вставая на пуанты в бабушкиных носках.

– Представляешь, – щебетала она, – а я ведь никогда с тобой не танцевала! Вообще!

– Какое непростительное упущение! – сурово пригвоздил я девушку, тиская тонкую талию.

Ира хихикнула, и её пальцы, лежащие на моих плечах, сдвинулись, почти сплетаясь.

– Никогда не думал, что ты пойдёшь в медики… – сказал я.

– А я давно к этому шла! – смешливо фыркнула Ира, вскинув на меня глаза – веселинки таяли в поволоке задумчивости. – У меня же мама в детской поликлинике, патронажная медсестра. Я с детства всё это слышала: младенцы, вызовы на дом, температура, бессонные ночи… И не надоедало ведь ни капельки, и скучно не было! Наоборот, интересно! А прошлой зимой… Или… когда это было? Ну, да, в том декабре! Я как-то смотрела «Здоровье». Там Белянчикова беседовала с профессором Гаврюшовым о новорождённых, и вдруг он произнёс: «Врач-неонатолог». Я раньше вообще про такое не слышала! Совсем. И меня прямо как током ударило! Неонатолог… Неонатолог… Я потом несколько дней ходила и про себя повторяла!

– Красивое слово?

– И красивое тоже, – серьёзно кивнула Ира. – Строгое… Понятное, но, всё равно, немного загадочное. Я даже не знаю, как объяснить! Просто сразу почувствовала: вот! Это мне интересно! По-настоящему.

– А Ара?

– А он тогда как раз признался, – снова заулыбалась Клюева, – что в музыканты больше не хочет! Говорит, на хирургию потянуло! Представляешь? Я сначала даже не поверила! Ну, а потом как-то само вышло, что решили поступать вместе.

– Всё с вами ясно…

– Да ничего ещё не ясно, – вздохнула Клюева, смутясь. – Мы пока… ну так… разбираемся. И в себе, и вообще…

– Разберётесь! – уверенно сказал я, перехватывая нежный Ясин взгляд.

«Ещё бы с собою разобраться…» – подумалось мне.

– Et situ n’existais pas, j’essaierais d’inverter l’amour… – выводил Дассен, вторя моим мыслям.

Пятница, 7 декабря. День

Ленинград, Суворовский проспект

Щербина «расхаживался». Утром, вечером и после обеда он гулял по длинному коридору госпиталя, подкатав рукава и штанины казённой пижамы. Судя по размеру, шили её на Илью Муромца.

Шагал и шагал под сводами, пропахшими лизолом и болью.

Если хирург попадался навстречу, то он одобрительно кивал Богдану Алексеевичу, фиксируя прогресс.

Раньше Богдан Алексеевич мог одолеть едва ли половину коридора – шаркая на полусогнутых, руками хватаясь за стену. Силы кончались сразу – ноги слабели, а сердце колотилось, как сумасшедшее.

И ходил-то он как – еле волочился! Скрючится в три погибели, как будто швы на животе стягивали его в дугу, и тащится…

А сейчас – наоборот. Ступает осторожно, несёт себя, словно боясь расплескать – и прямой, как палка.

О первых двух неделях лучше и вовсе не вспоминать. Резь в боку грызла и днём, и ночью, но в светлое время Щербина терпел, упрямо не желая привыкать к морфию, и лишь поздним вечером позволял себе забыться, заснуть на пару-другую часов.

Очень постепенно лежачий больной становился ходячим – немолодой, но сильный организм справлялся, подтверждая избитую истину: человек – очень живучая бестия.

Стала уходить боль, даруя часы блаженного покоя, так их заполнила скука – деятельный ум не находил себе занятий. Только в больничной палате можно радоваться физиопроцедурам, даже уколы или капельницы принимая за развлечение. А ещё нудную текучку буден разбавляли посетители.

Богдан Алексеевич даже Минцева привечал, а уж когда заходила Тата… Это было маленькое счастье.

Заключалось оно даже не в самом визите, не в женской улыбке, а в осознании прекрасного, восхитительного факта – жизнь продолжается! Семейная, совместная, простая человеческая жизнь.

Сегодня Наташка не сможет прийти – задержится на работе, будет возиться с квартальным отчётом. Ничего, забежит завтра…

…Протёртый суп и чай – тёплый, зато крепкий. «Приём пищи» – это одно из немногих больничных удовольствий, и Щербина никогда себе в нём не отказывал. Кормили тут без особых кулинарных изысков, но вполне сносно. И сытно.

Неторопливо вернувшись в палату, Богдан Алексеевич обнаружил там Минцева. Подполковник оседлал стул, сложив руки на спинке и задумчиво глядел в окно, где кружились редкие снежинки.

– Здравия желаю, – вытолкнул агент «Сталкер».

– И вам того же! – весело оскалился Георгий Викторович.

– Спасибо, не помешает, – Щербина, кряхтя, уселся на койку.

– Разглашаю секретную информацию, Богдан Алексеевич, – заговорил Минцев, по-прежнему с улыбкой, но глаза его смотрели серьёзно. – Мы вышли на след Вайзеля. Похоже, этот «шпион Гадюкин» готовится к побегу, ищет прореху в «железном занавесе»…

– Учтите, – брюзгливо сказал Щербина, – в следующую встречу я не стану его допрашивать – убью сразу.

– Учту! – фыркнул подполковник с пониманием. – Да, и ещё. Мы вас спасли, но не засветили. «Юные друзья ЦРУ» видели только, как сбежал Вайзель, как приехала «скорая», и санитары бегом вынесли вас на носилках. По нашим сведениям, американскому резиденту доложили об этом на следующий же день. Впрочем, я пришёл не за тем, чтобы делиться информацией… Богдан Алексеевич, – с чувством заговорил он, – в войну у нас были штрафбаты, как и у фрицев, вот только немецкому штрафнику не оставляли никакой